Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Художественная литература
Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение Iss » Чт июн 19, 2008 18:09

Память

В долине ущербная луна сияет мертвенно и тускло, концами своего неровного серпа касаясь губительной листвы гигантских анчаров. В глубине долины полно уголков, где царит вечный мрак, и те, кто там обитает, надежно скрыты от постороннего взора. Среди дворцовых руин, разбросанных по заросшим травой и кустарником склонам, стелются ползучие лозы и побеги вьющихся растений - цепко оплетая надломленные колонны и зловещие монолиты, они взбираются на мраморные мостовые, выложенные руками неведомых зодчих. В ветвях исполинских деревьев, что высятся среди запущенных дворов, резвятся обезьянки, а из глубоких подземелий, где спрятаны несметные сокровища, выползают ядовитые змеи и чешуйчатые твари, не имеющие названия.
Громадные каменные глыбы спят мертвым сном под одеянием из сырого мха - это все, что осталось от могучих стен. Когда-то эти стены воздвигались на века - и, по правде сказать, по сей день еще служат благородной цели, ибо черная жаба нашла себе под ними приют.
А по самому дну долины несет свои вязкие, мутные воды река Век. Неизвестно, где берет она начало и в какие гроты впадает, и даже сам Демон Долины не ведает, куда струятся ее воды и отчего у них такой красный цвет.
Однажды Джин, пребывающий в лучах Луны, обратился к Демону Долины с такой речью: "Я стар и многого не помню. Скажи мне, как выглядели, что совершили и как называли себя те, кто воздвиг эти сооружения из Камня?" И Демон отвечал: "Я - Память, и знаю о минувшем больше, нежели ты. Но и я слишком стар, чтобы помнить все. Те, о ком ты спрашиваешь, были столь же загадочны и непостижимы, как воды реки Век. Деяний их я не помню, ибо они продолжались лишь мгновение. Их внешность я припоминаю смутно и думаю, что они чем-то походили вон на ту обезьянку в ветвях. И только имя запомнилось мне навсегда, ибо оно было созвучно названию реки. Человек - так звали этих созданий, безвозвратно канувших в прошлое".
Получив такой ответ, Джин вернулся к себе на Луну, а Демон еще долго вглядывался в маленькую обезьянку, резвившуюся в ветвях исполинского дерева, что одиноко высилось посреди запущенного двора.
Вложения
cheesecake-weasel-memory-01.jpg

Аватара пользователя
Ksavera
Иерарх
Сообщения: 711
Зарегистрирован: Чт мар 20, 2008 20:52
Пол: Женский

Сообщение Ksavera » Чт июн 19, 2008 18:23

8)
Расскажи мне злую быль,
Жрец Верховный при луне.
Мое тело брось в ковыль,
Мою душу - Сатане...

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Сообщение Iss » Чт июн 19, 2008 19:06

Говард Филлипс Лавкрафт "Грибки с Юггота"

I. Книга

В квартале возле пристани, во мгле
Терзаемых кошмарами аллей,
Где призраки погибших кораблей
Плывут, сливаясь с дымкой, по земле,
Мой взгляд остановился на стекле
Лачуги, превращённой в мавзолей
Старинных книг - десятки штабелей
Пылились подле стен и на столе.

С волнением шагнув под низкий свод,
Одну из книг раскрыл я наугад,
Но с первых строк меня швырнуло в пот,
Как если бы я принял сильный яд.
Я в страхе огляделся - дом был пуст,
И только смех слетал с незримых уст.

II. Преследователь

Заветный том за пазухой держа
И сам как будто бесом одержим,
Я мчался, озираясь и дрожа,
По грязным и разбитым мостовым.
Из затхлой глубины кирпичных ниш
За мной следили окна. В вышине
Маячили громады черных крыш -
От вида их тоскливо было мне.

Зловещий смех по-прежнему звучал
В моем воображении больном,
И, думая о томе, я гадал,
Какие бездны зла таятся в нём.
Меж тем вдали все топот раздавался
Как если бы за мною кто-то гнался!


III. Ключ


Я все никак опомниться не мог
От странных слов, чей тон был столь суров,
А потому, взойдя на свой порог,
Был бледен - и закрылся на засов.
Со мной был том, а в нём - заветный путь
Через эфир и тот святой заслон,
Что скрыл от нас миров запретных жуть
И сдерживает натиски времён.

В моих руках был ключ к стране видений -
Закатных шпилей, сумеречных рощ,
Таящихся за гранью измерений,
Земных законов презирая мощь...
Пока я бормотал оторопело,
Окно мансарды тихо заскрипело.

IV. Узнавание

И вновь вернулся тот блаженный час,
Когда - ещё ребенком - я забрёл
В лощину, где дремал могучий вяз
И тени населяли мглистый дол.
В плену растений, как и в прошлый раз,
Томился символ, врезанный в престол
В честь Безымянного, кому с террас
Века назад кадили чадом смол.

На алтаре покоился скелет...
Я понял, что мечтам моим конец,
И я не на Земле в кругу планет,
Но на коварном Югготе. Мертвец
Исторгнул стон, за всех живых скорбя,
И в бледной жертве я узнал - себя!

V. Возвращение

Дух объявил, что он меня возьмёт
В то место, где когда-то был мой дом,
В чудесный край на берегу морском,
Где высится сверкающий оплот. -
К нему крутая лестница ведёт
С перилами из мрамора. Кругом
Тьма куполов и башен. Но пером
Живописать все это - кто рискнет?

Поверив искусителя речам,
Я вслед за ним поплыл через закат
Рекой огня вдоль золотых палат.
Богов, душимых страхом по ночам.
Потом - сплошная ночь и моря плач.
"Ты жил здесь, - молвил дух, - когда был зряч!"

VI. Лампада

В пещере, где служили Сатане,
Куда ходы нечистые вели,
Прорытые отродьями земли,
Где символы виднелись на стене,
Чей тайный смысл постичь, увы, не мне,
Старинную лампаду мы нашли -
Её латунь сверкала и в пыли,
Остатки масла плавали на дне.

Нарушив сорока веков запрет,
Мы свой трофей из праха извлекли
И к темным каплям спичку поднесли,
Гадая, вспыхнет масло или нет.
Лампада занялась - и сонм теней
Возник в дрожащем зареве над ней!

VII. Холм Замана

Зелёный склон лесистого холма
Взметнулся над старинным городком
В том месте, где шатаются дома
И колокол болтает языком.
Две сотни лет - молва на всех устах
О том, что на холме живет беда,
О туловище, найденном в кустах,
О мальчиках, пропавших без следа.

Стоял на склоне хутор, но и тот
Исчез, как испарился. Почтальон
Сказал об этом в Эйлсбери. Народ
Сбегался поглядеть со всех сторон.
И слышалось: "Почтарь-то, видно, врёт,
Что видел у холма глаза и рот!"

VIII.Порт

В десятке миль от Аркхэма я влез
На скальную гряду вдоль Бойнтон-Бич,
Спеша долины Инсмута достичь,
Пока закат не обагрил небес.
На синей глади - зыбок и белес -
Маячил парус. Не могу постичь,
Чем он так ужаснул меня, что клич
В моих устах остался без словес.

Я вспомнил древний инсмутский девиз:
"Уходим в море!", и последний луч
Озолотил громады сонных круч,
Откуда столько раз глядел я вниз.
Вдали простерся город - море крыш.
Но странно - в нем царили мрак и тишь.

IX. Двор

Я помнил этот город с давних пор -
Рассадник скверны, где безродный сброд
Колотит в гонги и молитвы шлёт
Чужим богам из чрева смрадных нор.
Колдобин сторонясь и нечистот,
Меж стен гнилых я крался, словно вор.
Потом свернул в какой-то тёмный двор,
Надеясь, что застану в нем народ.

Но двор был пуст, и проклял я тот час,
Когда нашел дорогу в эту глушь.
Вдруг двадцать окон осветилось враз,
И в них замельтешили - что за чушь! -
Танцующие толпы мертвецов.
Все, как один, без рук и без голов!

X. Голубятники

Мы шли через трущобы. Грех, как гной,
Коробил кладку стен, и сотни лиц
Перекликались взмахами ресниц
С нездешними Творцом и Сатаной.
Кругом пылало множество огней,
Повсюду колотили в барабан,
И с плоских крыш отряды горожан
Пускали в небо чёрных голубей.

Я знал, что те огни чреваты злом,
А птицы улетают за Предел,
Но с чем они вернутся под крылом,
О том я даже думать не хотел.
И каждый испытал священный страх,
Взглянув на то, что было в их когтях.

XI. Колодец

Сет Этвуд в свои восемьдесят лет
Затеял рыть колодец у ворот.
На пару с юным Эбом старый Сет
Трудился дни и ночи напролёт.
Мы думали - одумается дед,
Но вышло всё как раз наоборот:
Эб тронулся, а Сет дал задний ход
И сам себя отправил на тот свет.

Как только был закопан дедов гроб,
Мы бросились к колодцу - злу вине -
Но в нём нашли лишь ряд железных скоб,
Терявшийся в зловещей глубине.
И сколь верёвка ни была б длинна,
До дна не доставала ни одна!

XII. Наследник

Кто шел в Зоар, выслушивал совет:
Не пользоваться бригсхильской тропой,
Где Душка Воткинс, вздёрнутый толпой,
Оставил по себе кошмарный след.
Отправившись туда, я увидал
Плющом увитый домик под горой
И вздрогнул - он смотрелся как жилой,
Хотя и сотни лет пропустовал.

Пока я наблюдал, как меркнет день,
Из верхнего окна донесся вой.
Я поднял взор - в окне мелькнула тень -
И я помчался прочь, едва живой.
Будь проклят этот дом с его жильцом -
Животным с человеческим лицом!

XIII. Гесперия

Заря, в морозной дымке пламенея
Над шпилями и скатами строений,
В страну заветных грёз и настроений
Зовёт меня, и я слежу, бледнея,
За тем, как облака - то каменея,
То истончаясь в череде вращений -
Претерпевают сотни превращений,
Одно другого краше и чуднее.

Гесперия - страна зари вечерней.
Там Время начинает свой отсчёт,
Туда от века избранных влечёт
Из дольних сфер, что созданы для черни.
Влечёт неудержимо, но увы! -
Туда не попадём ни я, ни вы.
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Сообщение Iss » Чт июн 19, 2008 19:16

XIV. Звездовей

В известный час скупых осенних дней,
Когда в окне затеплится свеча,
По улицам, сухие листья мча,
Гуляет звёздный ветер - звездовей.
Печной дымок, послушный лишь ему,
Творит за пируэтом пируэт -
Он вторит траекториям планет,
А с юга Фомальгаут сверлит тьму.

В такую ночь поэты узнают
Немало тайн о югготских грибах
И о цветах, что в сказочных садах
На континентах Нитона растут.
Но всё, что в этот час приснится им,
Уже к утру развеется как дым!

XV. Антарктос

В глубоком сне поведала мне птица
Про чёрный конус, что стоит во льдах
Один как перст - над ним пурга глумится,
На нём лежит тысячелетий прах.
Та часть его, что подо льдом таится,
В былые дни внушала Древним страх.
Теперь о ней не помнит и Денница,
Единственная гостья в тех краях.

Иной смельчак, пройдя через невзгоды
Ледового пути - мороз, буран -
Сказал бы: "Что за странный жест природы -
Создать такой неслыханный курган!"
Но горе мне, узревшему во сне
Взгляд мертвых глаз в хрустальной глубине!

XVI. Окно

В старинном доме с лестницей витой,
Где жили мои прадеды, одно
Манило и влекло меня - окно,
Заложенное каменной плитой.
В плену у грез, я с детства жил мечтой
Узнать, какой секрет хранит оно,
И часто подходил к нему. Темно
И пыльно было в комнате пустой.

Лишь много лет спустя в свой уголок
Я пару камнетесов пригласил.
Они трудились, не жалея сил,
Но, сделав брешь, пустились наутёк.
А я, взглянув в проём, увидел в нём
Тот мир, где я бывал, забывшись сном.

XVII. Память

В посеребрённой звёздами ночи
Дремала степь, вся в лагерных кострах,
Чьи языки, в стада вселяя страх,
Лизали мрак, остры и горячи.
На юге - там, где степь во всю длину
Ныряла вниз - темнел зигзаг стены,
Как будто некий змей из глубины
Там камнем обратился в старину.

- Куда попал я и каким путём? -
Метался я, судьбу свою кляня.
Вдруг чья-то тень, поднявшись над костром,
По имени окликнула меня.
Приблизившись, я встретил мёртвый взгляд.
Зачем я пил надежд напрасных яд!

XVIII. Йинские сады

За той стеной, чьих лет никто не счёл,
Чьи башни поросли седыми мхами,
Лежат сады с нарядными цветами,
С порханьем птиц, и бабочек, и пчёл.
Там стаи цапель дремлют над прудами
И царственные лотосы цветут,
Там звонкие ручьи узоры ткут
Среди деревьев с яркими плодами.

Так думал я, наивно веря снам,
В которых уж не раз случалось мне
Приблизиться к внушительным вратам
В той исполинской Каменной стене.
И вот я у стены... но где же вход?
Вы мне солгали, сны! В ней нет ворот!

XIX. Колокола

Из года в год в часы ночного бденья
Я слышал колокольный перезвон,
Протяжный и глухой - казалось, он
Заоблачного был происхожденья.
Среди полузабытых грёз и снов
Искал я ключ к разгадке этой тайны
И, думается, вспомнил не случайно
Шпиль в Инсмуте и белых чаек зов.

Но как-то в марте шум дождя ночного
Взбодрил мне память, где царила мгла,
И я припомнил, словно сон бредовый,
Ряд башен, а на них - колокола.
И вновь раздался, звукам ливня вторя,
Знакомый звон - со дна гнилого моря!

XX. Ночные бестии

Какие подземелья их плодят,
Рогатых чёрных тварей, чьи тела
Влачат два перепончатых крыла,
А хвост - двуострый шип, в котором яд?
Они меня хватают и летят
В миры, где торжествуют силы зла,
Где разум обволакивает мгла...
Их когти и щекочут, и язвят.

Кривые пики Тока одолев,
Мы с лёту низвергаемся на дно
Геенны - там есть озеро одно,
Где часто дремлют шогготы, сомлев.
И так из ночи в ночь, и несть конца
Визитам этих бестий без лица!

XXI. Ньярлатхотеп

Он объявился под конец времён -
Египта сын, высок и смуглолиц.
Пред ним феллахи простирались ниц,
Цвет ризы его был закату в тон.
К нему стекался люд со всех сторон,
Охочий до пророчеств и чудес,
И даже дикий зверь, покинув лес,
Спешил к Ньярлатхотепу на поклон.

Все знали, что настал последний час,
И было так: сперва ушли моря,
Потом разверзлась суша, и заря
Скатилась на оплоты смертных рас.
В финале Хаос, вечное дитя,
С лица Вселенной Землю стёр шутя.

XXII. Азатот

Я вторгся с вездесущим бесом в паре
Из мира измерений - за Предел,
Туда, где нет ни времени, ни твари,
Но только Хаос, бледен и дебел.
Непризнанный ваятель мирозданья,
Он жадно и бессвязно бормотал
Какие-то смешные предсказанья
И сонм крылатых бестий заклинал.

В его когтях надрывно голосила
Бесформенная флейта в три дыры -
Не верилось, что в звуках этих сила
Которой покоряются миры.
"Я есмь Его Глашатай," - дух съязвил
И Божеству затрещину влепил.


XXIII. Мираж


Не знаю, есть ли он на самом деле,
И где - на небесах иль на земле -
Тот край, которым грежу с колыбели,
Седых столетий тонущий во мгле.
Закрыв глаза, я вижу цитадели,
И ленты рек, и церковь на скале,
И переливы горней акварели,
Точь-в-точь как на закате в феврале.

Я вижу заболоченные дали,
Слежу за тенью птичьего крыла
И слышу звон, исполненный печали,
Со стороны старинного села.
Но где тот чародей, что скажет мне,
Когда я был - иль буду - в той стране?

XXIV. Канал

В одном из снов я посетил район,
Где вдоль домов, ограбленных нуждой,
Тянулся ров, заполненный водой,
Густой, как кровь, и черной, как гудрон.
От вялых струй дух тлена исходил,
Стесняя грудь предчувствием беды,
И лунный свет сочился на ряды
Пустых жилищ с осанкою могил.

Ни стук шагов, ни скрип оконных рам
Не нарушали мрачной тишины -
Был слышен только мерный плеск волны,
Уныло льнущей к мёртвым берегам.
С тех пор, как мне приснился этот сон,
Меня терзает мысль: не явь ли он?

XXV. Сен-Тоуд (Собор Святой Жабы)

"Сен-Тоудского звона берегись!" -
Услышал я, ныряя в тупики
И переулки к югу от реки,
Где легионы призраков вились.
Кричал одетый в рубище старик,
Который в тот же миг убрался прочь,
А я направил шаг в глухую ночь,
Не ведая, что значил этот крик.

Я шёл навстречу тайне и дрожал,
Как вдруг (я было принял их за бред)
Еще два старца каркнули мне вслед:
"Когда пробьет Сен-Тоуд - ты пропал!"
Не выдержав, я бросился назад,
И все же он настиг меня - набат!

XXVI. Знакомцы

Селянин Джон Уэтли жил один
Примерно в миле вверх от городка.
Народ его держал за чудака,
И, правду говоря, не без причин.
Он сутками не слазил с чердака,
Где рылся в книгах в поисках глубин;
Лицо его покрыла сеть морщин,
В глазах сквозила смертная тоска.

Когда дошло до воя по ночам,
О Джоне сообщили в жёлтый дом;
Из Эйлсбери пришли за ним втроём,
Но в страхе воротились. Их очам
Предстали два крылатых существа
И фермер, обращавший к ним слова.
Последний раз редактировалось Iss Пт июн 20, 2008 20:01, всего редактировалось 1 раз.

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Сообщение Iss » Чт июн 19, 2008 19:24

XXVII. Маяк

Над Ленгом, где скалистые вершины
Штурмуют неприступный небосвод,
С приходом ночи зарево встает,
Вселяя ужас в жителей долины.
Легенда намекает на маяк,
Где в скорбном одиночестве тоскует
И с Хаосом о вечности толкует
Последний из Древнейших, миру враг.

Лицо его закрыто жёлтой маской,
Чьи шёлковые складки выдают
Черты столь фантастичные, что люд
Издревле говорит о них с опаской,
Веками поминая смельчака,
Который не вернулся с маяка.

XXVIII. Предвестники

Есть ряд вещей, рождающих во мне
Такое чувство, будто бы вот-вот
Одно из тех чудес произойдёт,
Которые бывают лишь во сне:
Нагрянет ли незваное извне,
Иль сам я попаду в круговорот
Безумных авантюр, пиров, охот
В уже не существующей стране?

Среди таких вещей - холмы, зарницы,
Глухие села, шпили городов,
Закаты, южный ветер, шум садов,
Морской прибой, старинных книг страницы.
В их дивных чарах - жизни оправданье,
Но кто прочтет их тайное посланье?

XXIX. Ностальгия

Один раз в год над морем раздаётся
Призывный клич и гомон птичьих стай,
По осени спешащих в дальний край,
Откуда их пернатый род ведётся.
Узнав о нём из грёз, они томятся
По рощам, где над лентами аллей
Сплелись густые ветви тополей,
Где всё усеял яркий цвет акаций.

Они полны надежды, что вот-вот
Покажется высоких башен ряд,
Но, видя впереди лишь версты вод,
Из года в год ни с чем летят назад.
И купола в холодной глубине
Веками ждут и видят их во сне.

XXX. Истоки

Меня не привлекает новизна -
Ведь я родился в старом городке,
Где видел из окна, как вдалеке
Колдует пристань, призраков полна.
Затейливые шпили золоты
От зарева закатного костра,
На крышах - с позолотой флюгера:
Вот истинный исток моей Мечты.

Реликвии эпохи суеверий
Таят в себе соблазн для духов зла,
И те несут нам веры без числа
Из всех миров, где им открыты двери.
Они рвут цепи Времени - и я
Встречаю Вечность, их благодаря.

XXXI. Древний город

Он гнил, когда был молод Вавилон.
Бог знает сколько эр он продремал
В земле, где наших заступов металл
Из плит его гранитных высек звон.
Там были мостовые и дворцы
И статуи, похожие на бред, -
В них предков нам оставили портрет
Неведомых ваятелей резцы.

И вот - мы видим лестничный пролёт,
Прорубленный сквозь грубый доломит
И уходящий в бездну, что хранит
Знак Древних и запретных знаний свод.
И мы б наверняка в неё сошли,
Когда б не гром шагов из-под земли!

XXXII. Отчуждение

Телесно оставаясь на земле,
Чему свидетель - пепельный рассвет,
Душою он скитался меж планет,
Входя в миры, лежащие во зле.
Пока не пробил час, ему везло:
Он видел Яддит - и не поседел,
Из гурских областей вернулся цел, -
Но как-то ночью зовы принесло...

Наутро он проснулся стариком,
И мир ему предстал совсем другим -
Предметы расплывались, словно дым,
Вся жизнь казалась сном и пустяком.
С тех пор он держит ближних за чужих,
Вотще стараясь стать одним из них.

XXXIII. Портовые свистки

Над крышами и остовами шпилей
Всю ночь поют портовые свистки.
Мотивы их исполнены тоски
По ярости штормов и неге штилей.
Чужие и не внятные друг другу,
Но слитые секретнейшей из сил,
Колдующих за поясом светил,
В поистине космическую фугу.

С их звуками в туманы наших снов
Вторгаются, туманные вдвойне,
Видения и символы извне,
Послания неведомых миров.
Но вот вопрос: какие корабли
Доносят их до жителей Земли?

XXXIV. Призванный

Тропа вела меж серых валунов,
Пересекая сумрачный простор,
Где из земли сквозь дыры затхлых нор
Сочился тлен неведомых ручьёв.
Могильной тишины не оживлял
Ни ветерок, ни шелест листвяной.
Пейзаж был гол, пока передо мной
Стеной не вырос исполинский вал.

Весь в зарослях густого сорняка,
Он походил на призрачный чертог,
И марш ступеней не для смертных ног
Взбирался по нему под облака.
Я вскрикнул - и узнал звезду и эру,
Которыми был призван в эту сферу.

XXXV. Вечерняя звезда

Я разглядел ее надменный лик
Сквозь золото закатного холста.
Она была прозрачна и чиста,
Все ярче разгораясь в каждый миг.
С приходом тьмы её янтарный свет
Ударил мне в глаза, как никогда:
Воистину, вечерняя звезда
Способна быть навязчивой, как бред.

Она чертила в воздухе сады,
Дворцы и башни, горы и моря
Миров, которым с детства верен я,
Повсюду различая их следы.
В ту ночь я понял, что её лучом
Издалека привет мне слал мой дом.



XXXVI. Непрерывность

Предметы старины хранят налёт
Неуловимой сущности - она
Бесплотна, как эфир, но включена
В незыблемый космический расчёт.
То символ непрерывности, для нас
Почти непостижимой, тайный код
К тем замкнутым пространствам, где живёт
Минувшее, сокрытое от глаз.

Я верю в это, глядя, как закат
Старинных ферм расцвечивает мох
И пробуждает призраки эпох,
Что вовсе не мертвы, а только спят.
Тогда я понимаю, как близка
Та цитадель, чьи стороны - века.


Взято отсюда:
http://www.nork.ru/kadath/fungi36.html
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Сообщение Iss » Чт дек 11, 2008 17:19

На сотворение негров
Говард Филлипс Лавкрафт
Перевод: Денис Попов, 2005 г.

Когда в старь Боги Землю создавали,
Юпитера обличье Человеку дали.
Затем создали меньший ранг зверей -
Но непохожи вышли на людей.
Связать с людьми, исправить сей изъян,
Замыслили с Олимпа Боги план:
С людской фигурой тварь изобрели,
Порок вложили, НЕГРОМ нарекли.
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Сообщение Iss » Чт дек 11, 2008 18:10


Тевтонская боевая песнь

Говард Филлипс Лавкрафт
Перевод: Денис Попов, 2007 г.

На троне в смехе Вотан, бог-властитель,
Сзывает чад своих к себе в обитель.
Раскаты Тора наверху гремят,
Валькирии с оружием летят:
Все силы грозных Асгарда богов
Болванов будят от их мирных снов.
Проснитесь и извольте же, ханжи,
Узреть дела об "общем братстве" лжи.
Мог заглушить ли в расе писк ваш рьяный
Воинственный порыв, Природой данный?
Где ж добренькие максимы для школы,
И Золотое Правило, укоры?
Каким призывом жалким вы б сдержали
То племя, чьих отцов в Вальхаллу брали?
Сгущается кровавой бури мрак,
И Мидгард сотрясает марша шаг.
На смерть, отважный берсерк, ты иди!
В божественном бесстрашии умри!
Кого заботят небеса святош,
Коль воин лишь на Вотана пир вхож?
И плоть Сэхримнира, и чаша мёда
Для бьющихся до смертного исхода:
Трусливой смерти снёсшему позор
Во веки не вступить в Вальхаллы двор.
Несите ж смерть! Омоет пусть вас кровь,
Ликуя, Тор узрит охоту вновь!
Одна лишь мысль ясна - атаковать,
Коль атакован - так не отступать.
Услышь, Альфёдр, лязг стали с бойни,
Как чувствует себя мужчиной воин!
Рёв ярости свирепой, боли глас
Сливаются в симфонию для нас.
Рази! - Кто не вставал бы на дороге,
Пред смертью пусть зарежет каждый многих!
Над слабым будь - сверши, что можешь ты,
К сильнейшим Боги боле всех добры!
Бояться? C чем такой восторг сравним?
Нас счастьем Асгард одарил один!
Но тают силы, смутно вижу я,
Валькирии уж около меня.
Убил ещё десяток! Чужд мне страх -
Совсем ведь рядом девы на конях!
Настала тьма, мой дух оставил тело,
Несёт меня валькирия на небо.
Чист совестью, я покидаю мир,
Узнать чтоб Вотана весёлый пир.
Увижу вскоре рощи Гласир чудо
И занесён в Вальхаллы списки буду:
Там ждать, когда задует Хеймдалль в рог,
Замкнёт кольцо творенья Рагнарёк,
Биврёст разрушит Суртура орда,
Погибнут Боги, люди от меча,
Исчезнет солнце, море всё пожрёт,
Погаснут звёзды, Хаос снизойдёт.
Затем Альфёдр создаст свой мир иной,
Богов, людей наполнив чистотой.
Придёт страна блаженная Обилья,
Не будет в ней пороков и насилья.
Тогда сраженья станут неуместны,
Спокойствие настанет повсеместно.
А в ясном небе воспарит орёл,
И счастье будет вечным с этих пор.



Впервые опубликовано в "United Amateur", XV, 7 (Feb. 1916), p. 85. Г. Ф. Лавкрафт упоминает эту поэму в письме Морису В. Мо от 17 декабря 1914 г., из чего можно предположить, что она была сочинена незадолго до этой даты. В первой публикации Лавкрафт добавил "Примечание автора" (pp. 85-86):

"Здесь автор стремится возвести беспощадную жестокость и потрясающую храбрость современных тевтонских воинов к наследственному воздействию древних северных Богов и Героев. Вопреки лицемерию защитников мира, мы должны осознавать, что наша теперешняя христианская цивилизация - продукт чужеземного народа - основывается, и весьма значительно, на тевтонах, когда они пробуждены в полной мере, и что в пылу сражения им совершенно свойственно возвращаться к психическому типу своих прародителей, поклонявшихся Вотану, забываясь в том прекрасном боевом рвении, что озадачивало завоевательные когорты Цезарей и смиряло гордые устремления Варов. Хотя и проявляясь наиболее явно у пруссаков, чьи недавние акты насилия так широко осуждались, этот природный воинственный пыл ни в коем случае не присущ только им одним, но является общим наследием для каждой ветви нашей неудержимой ксантохромной расы - как британской, так и континентальной, - чьи далёкие предки на протяжении неисчислимых поколений воспитывались на строгих заповедях мужественной религии севера. Хотя мы можем справедливо сетовать на чрезмерный милитаризм кайзера Вильгельма и его сторонников, мы не можем согласиться равным образом с теми изнеженными проповедниками вселенского братства, которые отрицают достоинство той мужественной силы, что удерживает нашу великую североевропейскую семью в её положении неоспоримого превосходства над остальным человечеством, и которая в своей чистейшей форме сегодня есть бастион Старой Англии. Образованной публике нет необходимости напоминать, что термин «тевтонский» ни в коем случае не связан с современной Германской Империей, но охватывает всю северную расу, будь то англичане или бельгийцы.
В нордической религии Альфёдр, или Всеотец, был неопределённым, хотя и высшим божеством. Ниже его, среди прочих, были Вотан, или Один, практически верховное божество, и старший сын Вотана Тор, бог войны. Асгард, или небеса, были местом обитания Богов, в то время как Мидгард - землёй, или жилищем людей. Радуга, или мост Биврёст, которая соединяла два эти мира, охранялась преданным стражем Хеймдаллем. Вотан жил во дворце Вальхалла, рядом с рощей Гласир, а посланниками на землю ему служили валькирии - вооружённые, одетые в кольчугу девы на конях, которые доставляли с земли в Асгард тех, кто храбро пал в битвах. Лишь те, кто погиб так, мог в полной мере вкусить наслаждения рая. Эти наслаждения заключались в поочерёдных пирах и битвах. На пирах Вотана в Вальхалле подавалось мясо вепря Сэхримнир, который, хотя и варился и поедался на каждой трапезе, на следующий день вновь обретал своё изначальное состояние. Раны воинов, полученные в небесных битвах, чудесным образом излечивались в конце боя.
Но этому раю было не суждено длиться вечность. Однажды наступит Рагнарёк, или Сумерки Богов, когда будет уничтожено всё творение, и погибнут все Боги и люди, за исключением Альфёдра. Суртур, убив последнего из этих Богов, сожжёт весь мир. После этого верховный Альфёдр создаст новую землю или рай, вновь сотворив Богов и людей и затем позволив им вечно жить в мире и изобилии."

В "Отделе публичной критики" ("United Amateur", Jun. 1916) Лавкрафт замечает: "«Тевтонская боевая песнь» - это попытка современного критика взглянуть на нормы человеческих войн без лицемерных сентиментальных очков".
Персонажи и места германо-скандинавской мифологии: Вотан (Один у скандинавов) - верховный бог; Тор (Донар у германцев) - бог грома, бури и плодородия; валькирии - воинственные девы, участвующие в распределении побед и смертей в битвах, уносящие в Вальхаллу ("Чертог убитых") падших в бою храбрых воинов и там прислуживающие им; Асгард - небесное селение, крепость богов; Мидгард - "средняя", обитаемая человеком часть мира на земле; берсерк (берсеркер) - воин, приводивший себя в ярость перед битвой, в которой отличался огромной силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли и безумием; Сэхримнир - волшебный вепрь, чьё неиссякающее мясо павшие воины едят в Вальхалле, запивая его неиссякающим медовым молоком козы Хейдрун; Альфёдр ("Всеотец") - одно из хейти (прозвищ) Одина; Гласир ("Сияющая") - роща волшебных деревьев с листьями из красного золота в Асгарде у ворот Вальхаллы; Хеймдалль - бог из рода асов (высших богов), сын Одина, обитающий у края мира и охраняющий мост-радугу Биврёст, соединяющий Мидгард с Асгардом, от великанов-ётунов; звук его золотого рога Гьяллархорн возвестит начало Рагнарёка ("Рок Богов") - последней битвы между богами и чудовищами, во время которой погибнет существующий мир, а затем возродится вновь; Суртур (или Сурт, "Чёрный") - огненный великан, владыка огненного царства Муспельхейм.
Золотое Правило - правило, заключающееся в том, что человек должен поступать с другими так, как он хочет, чтобы поступали с ним.
Император Гай Юлий Цезарь (12 или 13 июля 100 или 102 до н. э. - 15 марта 44 года до н. э.) - древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель.
Публий Квинтилий Вар (ок. 53 до н. э. - осень 9 н. э.) - римский военачальник и политический деятель в период правления императора Августа, пытаясь подавить восстание германцев, потерял три легиона и, чтобы не попасть в плен, покончил с собой.
Ксантохромная раса - букв. раса "жёлтого цвета", нордическая раса. В 1870 г. Томас Генри Хаксли (или Гексли, 4 мая 1825 - 29 июня 1895, английский зоолог, популяризатор науки и защитник эволюционной теории Чарлза Дарвина) выдвинул теорию о существовании четырёх основных рас: ксантохромной, монголоидной, австралоидной и негроидной.
Вильгельм II (1859 - 1941) - германский император и прусский король в 1888 - 1918 гг.
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
PAN
Тень
Сообщения: 56
Зарегистрирован: Пт май 02, 2008 10:28
Пол: Другое
Откуда: Олимп (Донецк)

Сообщение PAN » Чт авг 06, 2009 19:00

СТИХОТВОРЕНИЯ Г.Ф.ЛАВКРАФТА

НА ЧТЕНИЕ «КНИГИ ЧУДЕС» ЛОРДА ДАНСЕНИ

Часы в ночи летят, как птицы,
В камине угольки горят;
Проходят тени вереницей —
Молчащих демонов парад.

Я уношусь в иные сферы,
Читая книгу в тишине,
Когда волшебные химеры
Чаруют ум и сердце мне.

И я уже не в этом мире —
Я вижу, вижу наконец
Дворцы и города в эфире
И цепь пылающих колец.

ФЕСТИВАЛЬ

Здесь под снегом просторы,
Веет холодом даль,
Ночь на степи и горы
Опустила вуаль;
Но огни на вершинах говорят,
что начался колдовской фестиваль.

В тучах гибель таится,
Зреет ужас в ночи,
Людям в мёртвые лица
Светят солнца лучи.
Их безумные песни, хороводы
и пляски как пожар горячи.

И несут ураганы
Чёрной пыли клубы,
Крепко душат лианы
Вековые дубы,
Силы тьмы вылезают из могил
позабытых, открывая гробы.

И молитвы не могут
Разогнать этот мрак,
Только дьявольский гогот
Издаёт вурдалак,
И наивные люди в этом сумрачном
мире видят ужаса знак.


ЛЕС

Тот лес как в сказке был дремуч и страшен, Но как-то обитатели его Взошли на небо по ступеням башен
И в небе сотворили волшебство.

Прекрасный город — в бесподобном стиле, Какого мы не видели вовек:
Взлетали ввысь величественно шпили И купола сверкали, словно снег.

А в залах пели трубы и валторны —
Разгул, веселье, пьянка и гульба.
Никто ещё не знал, что смерти чёрной Тот город обрекла уже судьба.

Однажды, опьянён вином столовым,
Поэт стихи фривольные родил
И в них неосторожным грубым словом Старинное проклятье разбудил.

Вот так из-за какого-то поэта
Чудесный город навсегда исчез,
И в сумерках дрожащего рассвета
Стоял, как прежде, страшный тёмный лес.

ЗВЁЗДНЫЙ УЖАС

В чёрном небе наблюдая
Белых точек череду,
Я заметил вдруг у края
Золотистую звезду;
И с тех пор живу без сна я —
Всё её прихода жду.

Мчался по волнам эфира
Луч звезды — и прям, и горд,
По всему пространству мира
Рай блаженства был простёрт,
Разносила звонко лира
По Вселенной свой аккорд.

И казалось мне, что где-то
Жизнь свободна и легка,
Бесконечно длится лето,
Словно сон плывут века,
Льётся музыка рассвета
От волшебного смычка.

Там, я мнил — любви жилище,
Пыл вражды давно угас;
Там не думают о пище
И улыбки — без гримас;
У людей там мысли чище
И добрее, чем у нас.

Так я думал — и мозги мне
Застилал багровый бред,
Будто в серой дымке зимней
Тихо таял солнца свет;
И я слышал в прежнем гимне
Чуждый тон грядущих бед.

Цвет звезды из золотого
Становился всё красней;
На устах застыло слово —
Понял я, что стало с ней;
И в безумьи начал снова
Языком дразниться Змей.

Так меня поймала в клещи
Золотистая звезда:
Мне заманчивые вещи
Показала без стыда
И мне в душу страх зловещий
Поселила навсегда !
"Боги говорят с нами лицом к лицу только тогда, когда у нас самих есть лицо"
(с) Льюис Кэрролл

Аватара пользователя
Апокалипсис
Чертёнок
Сообщения: 18
Зарегистрирован: Чт окт 01, 2009 23:59

Сообщение Апокалипсис » Вт янв 05, 2010 09:51

Довольно интересные и как всегда (лично у меня :oops: ) захватывающие дух истории и стихи.
Я не жалею, ибо опыт ценнее имущества. Я не боюсь, ибо свобода ценнее имущества.

Аватара пользователя
LucyFernega
Архидемон
Сообщения: 577
Зарегистрирован: Сб сен 05, 2009 00:26
Пол: Женский
Откуда: Τάρταρος

Re: Г.Ф. Лавкрафт "Память"

Сообщение LucyFernega » Ср дек 15, 2010 00:16

Один из самых любимых рассказов Лавкрафта http://lib.hive.kiev.ua/INOFANT/LAWKRAFT/11-06.txt
Изображение
Между нами есть различие: Я умру за свои убеждения, а вы умрете за чужие!

Аватара пользователя
LucyFernega
Архидемон
Сообщения: 577
Зарегистрирован: Сб сен 05, 2009 00:26
Пол: Женский
Откуда: Τάρταρος

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение LucyFernega » Пн мар 07, 2011 17:06

Говард Лавкрафт
Азатот

Когда мир стал старым и способность удивляться покинула людей, когда серые города устремились в дымное небо мрачными уродливыми башнями, в чьей тени никому и в голову не приходило мечтать о солнце или цветущем по весне луге, когда просвещение сорвало с Земли ее прекрасное покрывало и поэты стали петь лишь об изломанных фантомах с мутными, глядящими внутрь себя глазами, когда это наступило и детские мечть ушли навсегда, нашелся человек, который отправился в запредельные сферы искать покинувшие землю мечты.

Об имени и доме этого человека писали мало, потому что они принадлежали едва просыпавшемуся миру, однако и о том, и с другом писали нечто неясное. Нам же достаточно знать, что он жил в городе, обнесенном высокой стеной, где царили вечные cyмерки, что он трудился весь день от зари и до зари и вечером приходил в свою комнату, где окно выходило не на поля и рощи, а во двор, куда в тупом отчаянии смотрели другие окна. С дна этого колодца видны были только стены и окна, разве чт иногда, если почти вылезти из окна наружу, можно было увиде проплывавшие мимо крошечные звезды.

А так как стены и окна рано или поздно могут свести с ума человека, который много читает и много мечтает, то обитатель этой комнаты привык каждую ночь высовываться из окна, чтобы хоть краем глаза увидеть нечто, не принадлежащее земному миру с его серыми многоэтажными городами.

Через много лет он начал давать имена медленно плывущим звездам и провожать их любопытным взглядом, когда они, увы, скользили прочь, пока его глазам не открылось много такого, о чем обыкновенные люди и не подозревают. И вот однажды ночью, одолев почти бездонную пропасть, вожделенные небеса спустились к окну этого человека и, смешавшись с воздухом его комнаты, сделали его частью их сказочных чудес.

В его комнату явились непокорные потоки фиолетовой полночи, сверкающие золотыми крупицами, вихрем ворвались клубы пыли и огня из запредельных сфер с таким запахом, какого не бывает на земле. Наркотические океаны шумели там, зажженные солнцами, о которых люди не имеют ни малейшего понятия, и в их немыслимых глубинах плавали невиданные дельфины и морские нимфы. Бесшумная и беспредельная стихия объяла мечтателя и унесла его, не прикасаясь к его телу, неподвижно висевшему на одиноком подоконнике, а потом много дней, которых не сосчитать земным календарям, потоки из запредельных сфер нежно несли его к его мечтам, к тем самым мечтам, о которых человечество давно забыло. Никому не ведомо, сколько временных циклов они -позволили ему спать на зеленом, прогретом солнышком берегу, овеянном ароматом лотосов и украшенном их алыми звездами...


Изображение
Изображение
Между нами есть различие: Я умру за свои убеждения, а вы умрете за чужие!

Аватара пользователя
1210vika
Темная Душа
Сообщения: 128
Зарегистрирован: Сб июн 18, 2011 22:53
Пол: Женский
Откуда: Донецк

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение 1210vika » Вт сен 13, 2011 15:17

Говард ЛАВКРАФТ
ГИПНОЗ
"По поводу сна, пагубного приключения, в которое мы отправляемся вечером, можно сказать, что ежедневно люди засыпают со смелостью, которая была бы непонятна, если бы мы не знали о том, что она есть результат пренебреженной нами опасности."
Ш.Бодлер
Ах, если бы Вселенную населяли боги, полные жалости, с которой они долгие часы наблюдали бы за мной, когда ни моя воля, ни наркотик не могут удержать меня на краю пропасти сна!
Наверное, я сумасшедший, потому что решил с отчаянием погрузиться в тайны, смысл которых до сих пор не раскрыт человечеством. Сумасшедший также и мой друг - сумасшедший или блаженный? - мой единственный друг, увлекший меня на эти поиски и преуспевший в них, чтобы покончить, наконец, со страхом, который однажды мог бы стать моим.
Я помню, что мы познакомились на железнодорожном вокзале. Окруженный зеваками он лежал на земле без сознания, изгибаясь в конвульсиях. Его хрупкое, одетое в черный костюм тело странно задеревенело. На вид ему было лет сорок. Глубокие морщины отчетливо очертили его впалые щеки. Но морщины эти были удивительно красивой, овальной формы. Несколько серебряных нитей блестели в его пышной вьющейся шевелюре, а его густая короткая борода в молодые годы была, наверно, чернее воронового крыла. Лоб был белым, словно мрамор Пентелия, и таким великолепным, что, казалось, принадлежал господу.
В моем сознании скульптора сразу возникла мысль, что этот человек никто иной, как античный фавн, внезапно появившийся из раскопок разрушенного храма и заброшенный, уж не знаю кем, в наш грустный мир для испытания холодом и опустошающим действием времени. Когда он открыл свои огромные черные глаза, то в пронзительном взгляде незнакомого человека я прочитал, что отныне это мой единственный друг - до сих пор у меня не было ни одного, - так как я понял, что его глаза созерцали величие и ужас того царства, которое лежит по другую сторону действительности. Того царства, бережно хранимого в моем воображении, которое я тщетно искал. Одним взмахом руки я оттеснил толпу зевак, и объявил ему, что он должен пойти ко мне и стать моим наставником и проводником в нескончаемых поисках загадочного. Он согласился простым кивком головы. Позднее в его голосе мне раскрылась волшебная музыка виол и хрустальных шаров. Мы беседовали дни и ночи напролет, и я лепил его бюст или точил из слоновой кости миниатюры с его портретом, чтобы высечь на них и этим обессмертить его высказывания.
Невозможно рассказать о наших увлечениях, ведь они не имели ничего общего с тем миром, что придумал человеческий разум.
Мы витали в бесконечной Вселенной, темная загадочная и ужасающая сущность которой находилась по другую сторону материи, времени и пространства и опасаться существования которой можно было лишь в определенном состоянии сна. Эти сны за порогом сна, не имеющие ничего общего со смертью, к человеку с пылким воображением приходят лишь один или два раза в жизни. С пробуждением все, проникшее к нам из этого необъятного космоса, исчезает подобно тому, как растворяется в воздухе мыльный пузырь: выпущенный в пространство он теряет связь с источником своего возникновения.
Ученые мужи до сих пор полны сомнений, в большинстве своем они не знают, что есть сон на самом деле. Несколько ученых попытались найти объяснение этому. Боги рассмеялись. Человек с восточными глазами заявил, что время и пространство относительны. В свою очередь рассмеялись люди. Но тот человек все же породил сомнение. Я решил пойти дальше. Мой друг также. Частично он достиг успеха. Затем мы оба с помощью экзотического наркотика погрузились в страшный запретный сон в моей студии на вершине башни в графстве Кент.
Среди страданий, терзающих меня сейчас, наиболее нестерпимым является моя неспособность высказаться. Невозможно рассказать о том, что я увидел и понял в ходе моих запретных исследований, потому что ни в одном языке нет символов, способных донести их сущность. И действительно, с начала и до конца наши открытия происходили исключительно на уровне ощущений. Ощущений, не имевших осязательной связи с тем, что может зарегистрировать нервная система человека. Безусловно, это были чувства, отражающие поразительные космические элементы, суть которых неотчетлива и неопределенна.
В лучшем случае человеческая речь могла передать общий характер наших исследований, того, что мы называли погружением или планирующим полетом. Ведь в каждый из периодов нашего исследования какая-то часть разума внезапно покидала действительность, чтобы стремительно влететь в темную, ужасающую пропасть, разрывая на своем пути бесформенные облака и липкий пар.
Во время этих неосязаемых мрачных полетов мы были то вместе, то порознь. Когда отправлялись одновременно, мой друг всегда опережал меня. Я опасался за него, несмотря на аморфность субстанции, в которой мы находились. Одна и та же картина непрерывно стояла у меня перед глазами: плывущее в золотистом свете его лицо с по-юношески полными щеками, блестящим взглядом, высоким лбом, темными волосами и едва пробивающейся бородкой.
Мы не вели записей во время наших полетов; так как само время стало для нас просто иллюзией. Я знал лишь, что с нами могло происходить только хорошее, и, восхищенные, мы обнаружили, что годы не оставляют больше следов на наших лицах.
Речи наши стали непочтительными и чертовски честолюбивыми. Ни господь, ни сам Сатана не стремились одержать тех побед, о которых мы мечтали. Меня охватывает дрожь, когда я рассказываю об этом, не надеясь быть правильно понятым. И все же, по правде говоря, однажды мой друг доверил бумаге мысли, которые не мог произнести вслух. Это заставило меня тут же сжечь богохульный листок, и теперь я со страхом смотрю через широко раскрытое окно на звездное небо. Я предполагаю - это лишь мое предположение, - что он задумал подчинить своему влиянию течение всей Вселенной и даже более того: он хотел, чтобы Земля и звезды менялись местами по его прикачу и чтобы ему одному принадлежало право решать судьбу всякого живого существа. Я утверждаю - и могу в этом поклясться, - что не разделял его устремлений. И хотя мой друг мог сказать или написать противное, ото можно считать ложью, ведь я не из тех людей, что ставят на карту все то, что обеспечивает полный успех задуманному.
Пришла ночь, и налетевшие из далекого пространства ветры закружили нас в безбрежной пустоте за гранью мышления и понимания. Наводящее ужас ощущение овладело нами. Восприятие бесконечности вызывало у нас странные приступы радости, по сейчас я не способен воспроизвести полностью те ощущения и описать то немногое, что мне запомнилось. Когда мы беспрепятственно преодолели серию вязких преград, я почувствовал, что нас унесло в царство, бесконечно более далекое, чем то, которое нам запомнилось раньше.
Мой друг плыл далеко впереди меня в девственно голубом океане, и эта картина - юношеское выражение его лица, восторженного и светящегося - несла в себе нечто роковое. Внезапно возникший образ стал темным и сразу исчез, а я почувствовал впереди преграду, которую не смог преодолеть. Это было что-то похожее на другие, но в то же время плотнее: твердая, клейкая масса - если можно употребить подобные термины для определения качества в нематериальном мире.
Я ударился о барьер, а мой друг перелетел через него без труда. Я барахтался, стараясь скорее догнать его, потому что действие принятого наркотика подходило к концу. Наконец, я открыл глаза и в углу студии напротив себя увидел моего компаньона, бледного, растерянного, еще без сознания. Античные черты его лица поражали какой-то дикой красотой в зеленых и золотых лучах лунного света.
Через некоторое время он пошевелился. Боже, могло ли небо избавить меня от спектакля, невольным зрителем которого я стал?! Не могу передать, какие крики вырывались из его груди, какие адские видения отразились на мгновение в его черных глазах, расширенных от страха, могу лишь сказать, что я потерял сознание и оставался так до тех пор, пока мой друг опять не пришел в себя и не принялся меня трясти, надеясь таким образом, что я помогу ему изгнать из его души страшные муки и уныние.
Это было концом наших добровольных исследований в закоулках сна. Запуганный, раздавленный, дрожащий приятель, преодолевший страшный барьер, сказал, что отныне мы больше не должны путешествовать по этому беспредельному царству. У него не хватало смелости описать то, что он видел. Он к тому же заявил, что мы должны отдавать сну как можно меньше времени, даже если для этого потребуется принимать возбуждающие препараты. Он был полностью прав и вскоре я начал испытывать невыразимый страх каждый раз, когда проваливался в беспамятство. Выходя на время из этой неизбежной дремоты, я становился все более старым; одряхление же моего приятеля вызывало у меня тревогу.
Для человека нет ничего более ужасного, чем следить за морщинами, образующимися на его собственном лице, и видеть, как волосы белеют прямо на глазах. Мы изменили наш образ жизни. До сего дня друг не раскрывал мне ни свое имя, ни происхождение, он жил подобно отшельнику. Но внезапно наше одиночество стало для него невыносимо. Он отказывался оставаться ночью один. Даже присутствие нескольких человек не спасало и не успокаивало его. Лишь среди многочисленной и радостной толпы он чувствовал себя хорошо. Мы стали больше общаться с молодыми, и хотя наше присутствие и наш возраст иногда вызывали их насмешки, это приносило моему приятелю меньше страданий, чем одиночество.
Я заметил, что мой друг особенно боялся находиться вне дома в час, когда зажигались звезды. Часто я заставал его, встревоженно смотрящим на небо, как бы выискивающим там след некоего дьявола. Его взгляд не был устремлен только в одну точку небесного свода, направление взгляда менялось в зависимости от времени года. Весной он смотрел на северо-запад, летом прямо вверх, над нашими головами, осенью - на северо-восток и зимой - на запад, но лишь ранним утром.
Душные летние вечера нагоняли на него необъяснимый страх.
Прошло два года, и я начал понимать, что его опасения должны быть связаны с чем-то конкретным. Я сделал вывод, что все дело в каком-то пятне на небесном своде, которое в зависимости от времени года меняет свое расположение. Уголком неба, на который постоянно смотрел мой друг, было созвездие Короны Северного Сияния.
Мы сняли студию в Лондоне.
Мы не разлучались ни на мгновение, но больше не вспоминали о том времени, когда оба стремились познать таинство потустороннего мира. Мы постарели. Наркотики, постоянное нервное напряжение и прошлая разгульная жизнь сильно измотали нас.
Друг почти полностью облысел. Его борода и те немногие волосы, что еще остались, стали белыми, словно снег. Мы одержали удивительную победу над сном и спали не больше одного-двух часов в сутки.
Затем, с дождями и туманами, пришел январь. У нас не было больше денег на покупку наркотиков. Я уже давно продал все статуи и миниатюры; у меня не осталось больше сил работать с мрамором и слоновой костью. Способность и умение придавать материалу необходимую форму почти полностью покинули меня.
Мы жестоко страдали. Однажды ночью мой друг впал в тревожный сон. Он с трудом дышал, хрипел, и долгое время мне не удавалось его разбудить. Эта картина врезалась в мой мозг во всех деталях: темная мансарда, по крыше стучит дождь; громкое тиканье настенных часов и тихое наручных; приглушенный дождем и туманом городской шум, и самое страшное - тяжелое, глубокое, зловещее дыхание, как бы отмеривающее порции сверхъестественного страха.
По мере того как я сидел возле друга, у меня поднялось давление, и толпа демонов, рожденная моим больным воображением, закружилась вокруг меня. Я услышал бой часов - это были не наши часы, а какие-то другие, лишенные необходимого механизма, - и он придал новый импульс моим болезненным снам. Часы - время - пространство - бесконечность. Потом мысли сосредоточились на жилище. Над крышей, туманом, дождем, самой атмосферой на северо-западе поднималась Корона Северного Сияния. Созвездие, которого, казалось, опасался мой друг, полукруг его, еще невидимые глазом звезды заполнили своим краснеющим светом безбрежные лазуревые бездны.
Вдруг мои чуткие уши уловили какой-то новый шум, тихое, но настойчивое гудение, идущее издалека. Монотонный, издевательский крик слышался с северо-запада.
Но не этот далекий стон парализовал мою волю и вверг мою душу в ужас. Не он заставил сотрясаться от страха мое тело и издавать звуки, от которых кровь стыла в жилах у соседей. Не то, что я услышал, подействовало так, а скорее то, что я увидел. Моя запертая, мрачная комната с задернутыми шторами на окнах вдруг осветилась жутким красно-золотым светом, идущим с северо-западной части неба. Пагубный луч света, пройдя через окно, уперся прямо в голову спящего. Картина - воспоминание о его лице - предстала моему взору еще раз такой, какой была во время наших путешествий по безбрежному океану времени и пространства, когда мой друг преодолевал все препятствия, чтобы проникнуть в глубокие, запрещенные закоулки кошмара.
Я смотрел на него и видел трясущуюся голову, черные глаза, наполненные ужасом, тонкие губы приоткрытого рта в таком жутком крике, что страшно вспоминать о нем. Вид этого мертвенного, сверхъестественного, светящегося лица был кошмаром, который вряд ли явится мне еще когда-нибудь.
Шум возрастал, приближаясь к нашему жилищу. Я не произнес ни слова, стараясь понять его источник, который порождал также и губительный свет, падающий сейчас на моего друга. Увиденное вызвало у меня приступ эпилепсии, что привело в сильное смятение моих соседей и полицию. Никогда, во веки вечные не смогу я поведать об увиденном, а даже если и попытаюсь, приложив все силы для этого, то не уверен, оставила ли мне память способность воспроизвести в сознании страшную картину. Эта неподвижная голова, даже если и знает больше меня, уже ничего не сможет рассказать; отныне мой взгляд постоянно будет прикован к ненасытному ироническому Гипнозу, властителю сна, чтобы защищать себя о г безумной силы знания и философии.
Я не знаю, что произошло в действительности. Не только мой ук, но и сознание всех людей, окружавших меня, охватила забывчивость, бывшая единственным средством, которое помогло им не сойти с ума.
Они заявили, уж не знаю почему, что у меня никогда не было друга. Что только искусство, философия и пороки заполняли мою трагическую жизнь. Этой ночью соседи и полиция позаботились обо мне, а врач прописал мне покой. Никто не понял, какое кошмарное событие произошло здесь. Они не испытывали никакой жалости к моему сраженному лучом света другу, но предмет, который они нашли на кровати в моей студии, вызвал у них восхищение. Меня стали восхвалять. Сейчас у меня репутация, которой я не заслуживаю, которую даже презираю. Я уже лысый, сморщенный, моя борода стала седой. Я часами сижу неподвижно и чувствую себя парализованным. Наркотики выбили меня из колеи, довели до полного изнеможения. Время, оставшееся мне для жизни, я посвящу созерцанию той найденной вещицы.
Все отказываются верить, что я продал последнюю из моих работ. Все с восторгом смотрят на безмолвный предмет, завещанный мне лучом света.
Все, что осталось мне от моего друга, превратившего меня в жалкую развалину, это великолепная мраморная голова, достойная резца великих древнегреческих скульпторов. Великолепное лицо с густой волнистой бородой, улыбающиеся губы, длинные вьющиеся волосы, высокий лоб, украшенный цветком мака. Все говорят, что именно я вылепил этот бюст, что он изображает меня самого в двадцать пять лет. На его мраморном основании были выбиты греческие буквы, складывающиеся в единственное имя: Гипноз.
Это первое что прочитала у Лавкрафта-очень нравится.Да и вообще все его творчество нравится.И за стихи спасибо-выложено много и подряд! *РОЗА*
...Я познание сделал своим ремеслом,
Я знаком с чистой правдой и низменным злом,
Все узлы я распутал на этом свете,
Кроме смерти завязанной мертвым узлом..."
Омар Хайам

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение Iss » Пн янв 22, 2018 19:52

Лавкрафт - исследователь аутсайда

Евгений Головин

Изображение

Большинство людей не живет, но пребывает в довольно неустойчивом равновесии между гипотетической жизнью и вероятной смертью и, даже понимая это, предпочитает подобное состояние, потому что всегда лучше обосновать принципиальную безответность вопиющего вопроса, нежели разбить голову об него. Такая позиция очень правильна, несмотря на противоположное мнение сторонников сумасшедшей романтической определенности и ударной нравственности героизма. Очень иллюстративна в этом плане судьба Бэзила Элтона из рассказа-притчи «Белый корабль». Рассказ напевно-наивен и прозрачно-символичен, но сквозь его спокойную сказочную гладь хорошо видны подводные рифы постоянного размышления Лавкрафта.

Молодой Бэзил Элтон и его спутник -- «бородатый старик» -- отправляются в довольно ирреальное плавание, в туманный и фосфоресцирующий океан. Минуя страну Зар, где живут сны и мысли несравненной, ныне забытой красоты, они попадают к берегам Талариона -- города, в котором хранятся тайны, издревле терзающие человека, города, чьи улицы белы от непогребенных костей. Далее на пути лежит Ксура -- «страна недостижимых наслаждений», но путешественников отпугивает ужасающий запах зараженных чумой селений и раскрытых могил, и они продолжают вояж вплоть до Сона-Нил -- «страны грез», средоточия мыслимых и немыслимых человеческих упований, страны счастливого бессмертия. Обычное, казалось бы, инициатическое путешествие, сотни раз отраженное в сказках и эпических повествованиях. Но вот в чем горечь новизны: максимализм достигнутой цели никогда не может сравниться с максимализмом познавательных амбиций -- Бэзил Элтон, вопреки совету своего мудрого спутника, продолжает вести белый корабль, надеясь достигнуть Катурии — чудесной страны абсолютных платонических идеалов. Корабль преследует странную золотисто-голубую птицу, которая, как полагает герой, летит в эту страну. Впереди восстают черные базальтовые скалы ошеломительной высоты, но когда корабль пытается уйти от этих сомнительно-идеальных берегов, его подхватывает прибой и бросает на скалы. Корабль исчезает, и на рассвете остается только труп золотисто-голубой птицы. Катурии -- мифической цели спиритуального поиска -- не существует. Герой совершенно напрасно покинул Сона-Нил -- «страну грез».

Лавкрафт любил называть себя «механистическим материалистом», всегда был противником мистического иллюзионизма и романтики бесплодного героического порыва. Такой человек должен был полностью отринуть главный принцип сказки или когерентного идеализма - качественную многоликость пространственно-временной вариации человеческого бытия - и необходимо присоединиться к поклонникам научного прогресса и прагматического жизнедействия. Почему же он стал равнодушным врагом технического здравомыслия, создателем гротескной мифологии, мрачным исследователем сверхъестественных бездн? На такой вопрос найдется немало относительно верных ответов. Прежде всего, надо акцентировать необычайную разветвленность его интересов и прихотливую гибкость его художественного дарования.

Говард Филипп Лавкрафт (1890 -1937) родился в городе Провиденс (Новая Англия, Массачусетс), начал сочинять сразу и стихи в самом нежном возрасте, а с двенадцати-тринадцати лет — публиковать статьи по химии, географии и астрономии в любительских, тиражированных на гектографе изданиях. Лавкрафт -- классический пример посмертной литературной славы: при жизни он был обречен публиковаться в любительских журнальчиках и дешевых еженедельниках - исключение составляет лишь знаменитый периодический сборник «Зловещие рассказы», в котором начинали почти все в будущем известные мастера хоррора. Лавкрафт не отличался практичностью и никогда не пытался «выгодно пристроить» свои произведения. Но дело даже не только в этом: в двадцатые, тридцатые годы жанр страшного рассказа в частности и литература «беспокойного присутствия» вообще далеко не пользовались уважением в среде ценителей и критиков. Всё это считалось второсортной беллетристикой и развлекательным чтением. Более того, любой писатель, который продолжал упорствовать в художественных поисках такого рода, объявлялся эпигоном Эдгара По, и, естественно, с его литературной репутацией было все ясно. Только через тридцать-сорок лет после смерти Лавкрафта положение изменилось.

Бедный Лавкрафт! Чего он только не наслушался при жизни и чего о нем только не писали! Его обвиняли в дилетантизме, в бездарности, в потворствовании алчному любопытству толпы, в поисках драстического эффекта любой ценой и т.д. «На него повлияли столь многие авторы, что зачастую трудно определить, где Лавкрафт, а где полуосознанное воспоминание о прочитанных книгах. Некоторым писателям он особенно обязан, например По, Мэчену, Стокеру, Э. Т. А. Гофману, Уэллсу, Дансини» (Питер Пенцольт). Хотя из таких цитат можно составить недурных размеров сборник, их количество отнюдь не подтверждает их справедливости. Вообще говоря, упреки в подражательности или механическое зачисление автора в какую-либо литературную школу не заслуживают доверия, а, скорее, обнаруживают очевидное нежелание критика более внимательно разобраться в художественном материале. Строго рассуждая, не может быть никакого подражания (разве что в случае пародии или сознательного плагиата), а литературные школы существуют только в учебниках. Каждый писатель являет собой определенный энергетический центр с тем или иным радиусом действия, с тем или иным зарядом суггестии. Изменение роли языковой знаковой системы, принципиальная катастрофа идеологического наставления, семантическая коррозия высоких субстантивов — всё это серьезно трансформировало значение и сущность писательского бытия в современную эпоху. Писатель уже не провидец или учитель, его сообщение потеряло этическую напряженность, он остался лишь человеком среди людей, и его мастерство теперь не хуже и не лучше всякого другого. Поэтому для нас остается несущественным вопрос, кто и каким образом повлиял на заинтересовавшего нас автора, а также нравится он литературоведам или нет; если автор отличается сюжетной изобретательностью, оригинальностью экзистенциальной позиции, если мы не в силах сорваться с крючка его вербального хитросплетения... нам, в сущности, все равно, хорошо он пишет или плохо. Это случай Говарда Филиппа Лавкрафта.

***

Испытывать ужас перед кем-то или чем-то свойственно каждому, испытывать беспричинный ужас -- особенность тонких, чувствительных субъектов, но признать ужас главной и определяющей константой бытия — на это способны немногие, и Лавкрафт один из таких немногих. Психическая конституция, характер, специфический жизненный опыт могут, разумеется, способствовать трагическому мироощущению, но для универсализации понятия «ужас» необходимо глубокое метафизическое основание, которое Лавкрафт нашел в современной научной картине мироздания. Всем нам известно, что земля - пылинка в беспредельном космосе, что жизнь человеческая менее чем ничто, и однако это никому не мешает строить дома и планы, воспитывать детей, делать карьеру или беспрерывно размышлять о лучшем будущем. Что нас спасает от безумия, самоубийства или духовной пульверизации? Инерция, или рутина, или прирожденная глупость? Нет. Согласно Лавкрафту, страх закрывает нам глаза и уши спасительной пеленой иллюзии: мы не слышим воя космического хаоса, не видим чудовищ, повелевающих временем и пространством, материей и энергией, не ощущаем на плечах гибельной тягости «фогра» -- черного двойника, что неустанно побуждает нас отвергнуть банальность скучных дней человеческих, смелее толкнуть дверь смерти и раскрыть глаза на роскошь невообразимых гиперпространственных пейзажей. Но Лавкрафт один из провозвестников нового положения дел: благодетельная иллюзия рассеивается, мифорелигиозная трактовка бытия утрачивает свою защитную функциональность, «страх» и «ужас» приобретают иную характеристику: они теряют свойство неожиданности и преходящности и создают чувство перманентной относительности и тревожной готовности ко всему - именно в таком психологическом климате находятся герои повестей и рассказов американского «индифферентиста». Здесь нет гармонии в смысле периодической смены настроений и переживаний, потому что нет противостояния мажора и минора. Счастье, радость, блаженство, покой не обозначают ничего специально позитивного, это просто синонимы случайной передышки и релаксации. Консонанс здесь -- только минутная инерция диссонанса, начало пути кажется светлым только в сравнении со все возрастающей тьмой. В письмах и статьях Лавкрафт многократно объясняет свою эстетическую позицию, и, несмотря на некоторую манерность выражения, его пассажи звучат вполне искренне: «Я не хочу описывать жизнь ординарных людей, поскольку это меня не интересует, а без интереса нет искусства. Человеческие взаимоотношения никогда не стимулировали мою фантазию. Ситуация человека в космической неизвестности - вот что рождает во мне искру творческого воображения. Я не способен на гуманоцентрическую позу, так как лишен примитивной близорукости, позволяющей различать только данную конкретность чуда... Проследить отдаленное в близлежащем, вечное в эфемерном, беспредельное в предельном — для меня это единственно важно и всегда увлекательно». Такого рода фразы можно прочесть практически у каждого значительного писателя или эссеиста двадцатого века, такого рода направление мысли обозначает следующее: традиционно говорить о «герое» или «персонаже» литературного произведения уже нельзя, поскольку в тексте присутствует не герой, но неопределенная сумма вероятностных качеств, мимолетный фокус пересечения полярных экзестенциалов, случайный центр психологических притяжений и отталкиваний, константа энергетического состояния группы и т.д. Человек рассечен и разбросан в протяженности повествования, идентификация проблематична: след голой ступни на песке, судорожно сплетенные пальцы, вкрадчивый шепот, равномерный гул механизма, клекот воображаемых птиц, раскрытые губы, раскрытая могила — в месиве «непосредственных данных восприятия» едва заметен антропоцентрический ориентир. Человек Пруста не имеет ничего общего с человеком Бальзака, герой Лавкрафта несравним с героем Эдгара По, следовательно, нет преемственности и тем более подражания. Если жизнь лишена смысла, ценности и цели, уместно задать элементарный вопрос: чем эта так называемая жизнь отличается от смерти? Ответ Лавкрафта сразу ставит его вне традиции не только По, но и тех писателей фантастического жанра, которые, как считает американская критика, серьезно на него повлияли: имеются в виду лорд Дансени, Артур Мэчен, Ф. М. Кроуфорд. Этот ответ формулируется приблизительно так. «Жизнь» и «смерть» — две звезды в бездонных галактических россыпях: жизнь только частный случай смерти и наоборот. Данные понятия, вполне пригодные в этике и эстетике, неприменимы для характеристики сложных до хаотичности космических процессов. Но Лавкрафт, вероятно, никогда не стал бы «литературным Коперником» (выражение Ф. Лейбера), если бы не сумел экстраполировать свой «космоцентризм» на вселенную потустороннего, на самую проблематичную область гадательного человеческого знания.

***

Огаст Дерлет -- друг и биограф -- писал: «Лавкрафт так никогда и не смог искупить первородный грех романтизма». Действительно, несмотря на свои многократные утверждения о ложности романтических идеалов и о безусловном приоритете материалистического постулата, Лавкрафт создал слишком много чисто романтических историй, чтобы можно было ему поверить всерьез. Однако можно расценивать эти истории как попытки преодоления позитивной романтической тональности. Традиционный романтизм раздражал Лавкрафта по двум причинам: во-первых, ему была чужда мифорелигиозная трактовка человека и вселенной, что, по его мнению, непростительно сужало иррациональный горизонт бытия; во-вторых, он не мог допустить принципа иерархии, составляющего основу платонической или иудео-христианской тезы. Он считал, что идеи добра, справедливости и красоты — просто наивные грезы человеческого детства. В прозрачных лабиринтах пространств, в прихотливом пересечении временных протяженностей не может быть никакого приоритета одной формации над другой, никакой иерархии как необходимого условия перехода от низшего состояния к высшему. При этом Лавкрафта нельзя назвать нигилистом или пессимистом, поскольку подобные воззрения предполагают наличие в некоем прошлом целого, которое ныне распадается. Понятие целого в свою очередь подразумевает сумму каких-то частей, связанных единым центром. Связующий центр делает один объект пейзажем, другой - мелодией, третий - философской системой, но что это за центр и где он расположен, определить невозможно. Невозможно даже точно сказать, образует ли гипотетическое «нечто» какое-то «целое» или это «нечто» есть случайный результат взаимодействия составляющих. Крыло, клюв и полет могут сочетаться в общем понятии «птица», но могут создать и любое другое понятие. Реальность приобретает динамичный и бесконечно вероятностный характер хаотических всполохов и турбуленций, которые, будучи неожиданно организованы каким-либо блуждающим центром, могут на какое-то время создать иллюзию инвариантной системы. Нелепо придавать значение этой иллюзии, потому что «...слепой космос равнодушно скалит зубы из ничто в нечто, из нечто снова в ничто, не обращая внимания или вообще игнорируя существование так называемых разумных существ, которые на секунду-другую вспыхивают в темноте» («Серебряный ключ»).

Механицизм в понимании Лавкрафта означает безусловный приоритет свободной комбинаторики над любой «предустановленной гармонией». Это не Лавкрафт придумал, и здесь он далеко не одинок: подобные соображения высказывались практически всеми теоретиками авангардного искусства начала века. Немецкий философ Вальтер Ратенау писал: «Механизм - это система децентрализованная. Во всякий момент всякая деталь механизма может стать его центром»(1). Фразы аналогичного смысла можно без труда найти в текстах Маринетти, Кандинского, Шёнберга. Но если они использовали данную концепцию для теории новой поэзии, живописи и музыки, то Лавкрафт - для обоснования «механистического тотального иррационализма» вообще. Здесь вдохновение и воображение вытесняются принципом самодовлеющей фантазии. Вдохновение как частный случай мистической аберрации не может приниматься всерьез. Воображение допускает некоторую свободу колебания реалистических доминант, но никогда не ставит под сомнение существование оных. Фантазия утверждает полную и свободную неопределенность, взаимопроникаемость и текучесть макро- и микрокосмоса, то есть любых данных материального, психического и ментального мира. Отсюда явное или скрытое отрицание любых противоположностей: жизнь и смерть, добро и зло, материя и дух освобождаются от дихотомического фатума и превращаются в компоненты сколь угодно сложной, но отнюдь не противоречивой реальности. Человек становится объектом среди объектов, и Лавкрафт охотно обозначает его как «thing» или «entity» (объект, вещь, креатура, единство), поскольку подобные слова ничего специально конкретного не выражают. Здесь нет никакого романтического высокомерия, а просто, как полагает Лавкрафт, трезвая оценка положения человека в космосе. Но между теоретическим космоцентризмом и практическим антропоцентризмом всегда рождается грозовая атмосфера, очень благоприятная для блеска художественного эффекта, ибо ни один человек и никогда, при всей любви к свободе и равенству, не признает себя ничтожным сгустком материи, а всегда заявит, хотя бы самому себе, что он неизмеримо выше блох, пауков и жаб, а может быть, и многих других людей. Художественный эффект заключается в том, что человек, выброшенный из воображаемого центра в бесконечную периферию реальных кошмаров, продолжает тешить себя этой стерильной иллюзией.

Несмотря на свои научные пристрастия, Лавкрафт всегда оставался поэтом и писателем: нельзя сказать, что его «сформировало» новое научное мировоззрение, скорее, оно хорошо вошло в его общую духовную ситуацию. Он терпеть не мог своей эпохи, ненавидел «американский образ жизни», относился к техническому прогрессу более чем холодно. Он был аутсайдером под стать Эдгару По, только не разделял романтико-мистических взглядов мэтра. Он вообще не приходил в восторг от своих предшественников, о чем свидетельствует очень скучное, длинное и вялое эссе под названием «Сверхъестественный ужас в литературе», которое больше напоминает обстоятельный каталог прочитанных книг, нежели критический обзор. Поэтому говорить о каких-либо серьезных влияниях на этого новатора нельзя, и по меньшей мере странно звучит мнение Огаста Дерлета, что, например, рассказ «Аутсайдер» мог написать Эдгар По. Даже нижеследующая короткая цитата демонстрирует совершенно противоположное: «...это был конгломерат всего, что можно назвать нечистым, неприятным, пугающим, отталкивающим, анормальным и ненавистным в прискорбной стадии ущербности, дряхлости и диссолюции - гниющий эйдолон зловонного разложения, мерзкая откровенность, обычно скрываемая милостивой землей» («Аутсайдер»). Эта типичная для Лавкрафта манера письма всегда раздражала критиков. Его всегда упрекали в небрежности, в многословии, в тщетных поисках нужного и точного эпитета. Это, возможно, справедливо, если сравнивать его с классиками девятнадцатого века, но не имеет никакого смысла проводить подобное сравнение, так как Лавкрафт не только писатель, утвердивший сугубую самостоятельность жанра литературы «ужаса сверхъестественного присутствия», но и мыслитель, создавший вполне оригинальную онтологическую систему. Говорить о точности эпитета допустимо только в том случае, если какой-либо автор, считающий, что язык необходимо должен отражать «окружающую действительность», упорствует в создании своих вербальных фотографий. У Лавкрафта языковая система ничего не может отражать, более того, функционирование его пейзажей, объектов и креатур возможно только в непредсказуемых контактах этой системы с более чем проблематичной реальностью. Он фанатичный исследователь сверхъестественного аутсайда, и для него доступная органам чувств позитивная действительность лишь незначительный эпизод в зловещей материальной и психологической безграничности аутсайда. Он денди этического релятивизма, меломан, предпочитающий бетховенской симфонии вой космического хаоса, спелеолог инфернальных подземелий, математик, созерцающий внегеометрическую просеку иной цивилизации, он — последователь какого-то невероятного материализма — способен видеть фосфоресцирующие глаза гоула на будничной физиономии торгового агента, а также оценивать, каким образом эманация, исходящая от похороненного в подвале вампира, сводит с ума и убивает обитателей «заброшенного дома». Его поиск не прекращается ни на минуту, и когда персонаж проходит сквозь явь, сон, галлюциноз, он идет за ним в неведомые области, доступные только вербальной фиксации. Отсюда беспрерывная агрессия эпитетов, разъедающая субстантив, расплывчатость времени и места действия, частые многоточия и фигуры умолчания, сложная неопределенность описаний, в просторечии именуемая небрежностью.

Постоянное употребление безличных предложений, запутанных фонологических комплексов, бессодержательных или многозначных существительных характеризует стиль Лавкрафта, и это понятно: фантастический континуум не имеет никакой стабильности, никаких осей координат, а поэтому законы его гибельной активности и способы его функционирования в нашем мире должно беспрерывно изобретать. Однако если трудно сказать что-либо вразумительное о параметрах фантастической вселенной, то гораздо легче определить психологический тип, наиболее подверженный ее влиянию. (Кстати говоря, число людей этого типа все время растет, о чем свидетельствует популярность интересующего нас жанра беллетристики.) Это интроверты и неудачники, мечтатели и скептики, мономаны неконвенциональной доктрины и страстные искатели чудесного, иронические абсурдисты и патриоты гипотетического прошлого - словом, все те, кто нарушил молчаливую взаимодоговоренность - главное условие существования человеческой группы. Они, а также многочисленные им подобные индивиды обладают тайной энергетикой автодеструкции, которая открывает их влияниям фантастического континуума, ломает психологические компромиссы, искушает интеллект миражом уникального и чудовищного эксперимента. В них расширяется смерть, то есть трансформирующая активность аутсайда. Смерть ни в коей мере ее представляется Лавкрафту оппозицией жизни или окончанием оной, а только частичным или радикальным изменением экзистенции. Отрывая человека от среды обитания, от фиктивной централизации -- интеллекта, памяти, эмоциональности, -- смерть освобождает его от этической и эстетической цензуры и позволяет стать самим собой -- существом принципиально жестоким, равнодушным и агрессивным, ибо таковы законы неизмеримых бездн времени и пространства. С одной оговоркой: они кажутся таковыми дихотомически ориентированному интеллекту, не умеющему расковать структуру объекта и почувствовать колоритную напряженность смысловых и эмоциональных обертонов. Вторжение «неизвестного» всегда сопровождается атмосферой чуждой эмоциональности, психологическим ударом, ломающим неустойчивое равновесие между объектом и воспринимающим индивидом, которое обусловливает иллюзию гармонии, красоты и справедливости. Наша способность к адаптации основывается на аксиоме тождества: мы предполагаем, что в каждый следующий момент объект сохранит свои предыдущие параметры. Когда этого не происходит, когда магическая координата «неизвестного» искажает знакомую систему, мы ощущаем недоверие и страх и мучительно пытаемся «узнать объект»: «...о господи, эта гримаса, это подобие лица, эти красные глаза, мерцающие из курчавых, спутанных волос альбиноса, этот срезанный подбородок... это Уотли? Нет. Креатура, напоминающая стоногого паука, и все же... подобие человеческого лица среди бессчетных мохнатых лап... Уотли?» («Данвичский кошмар»).

Почему вообще возможен столь гротескный вариант Уотли? Очевидно, в глубине человеческого существа кроется «нечто», способное реагировать на магический континуум «неизвестного». Чтение Лавкрафта не оставляет сомнений касательно характера воздействия этого «нечто». Сознание обладает сведениями о чем угодно, даже о глубинах подсознания, но никакие его зонды не в силах достигнуть тайной доминанты бытия. Роберт Фладд -- знаменитый астролог и каббалист семнадцатого века -- определил это как «черный, невидимый центр микрокосмического эллипса»(2). Лавкрафт вслед за своим соотечественником Чарльзом Фортом назвал тайную доминанту бытия -- «ло». Всякая вещь, всякое живое существо несет в себе «ло», но его разрушительная активность (а действие «ло» всегда разрушительно) проявляется только в контакте с магическим континуумом. «Ло» превращает Джо Слейтера в дегенерата и убийцу, но в то же время делает его медиумом «солнечного брата» («По ту сторону сна»). Точно так же «ло» постепенно уничтожает человеческую персональность героя «Тени над Инсмутом» и обнажает его чудовищное амфибиозное «я». Иногда, по непонятным причинам, некоторые предметы, пейзажи и звуки могут пробудить активность «ло». Трудно даже представить себе, что один вид ощутимого и доступного измерению предмета может так потрясти человека: судя по всему, живет в некоторых очертаниях и объектах тайная повелительность символики, которая, искажая перспективу чуткого наблюдателя, рождает в нем ледяное предчувствие темных космических отношений и смутных реальностей, скрытых за обычной защитной иллюзией» («Жизнь Чарльза Декстера Варда»). Недурное подтверждение этой мысли -- рассказ «Артур Джермин». И практически в любом произведении Лавкрафта проходит след страшной «тайной доминанты».

Теория «ло» очень помогла этому парадоксальному мыслителю в его борьбе с антропоцентризмом. В самом деле: если в психосоматическом комплексе присутствует потенциальная возможность его уничтожения и радикальной трансформации, следовательно, и речи быть не может о каком-то централизованном единстве. Слово «человек» может обозначать либо стадию метаморфозы данного комплекса, либо пустоту, конфигурация которой образована всем, что не имеет человеческих признаков и свойств. Человек является открытой системой, и, таким образом, гуманитарные понятия ценности развития и совершенства как минимум теряют традиционный смысл. Более того, только философская трактовка открытой системы дала рождение науке и прогрессу в современном понимании. Как обстояло дело до Галилея и Декарта, в данном случае роли не играет, поскольку ничего убедительного на эту тему сказать нельзя. Открытость системы обусловлена страхом и вызывает страх (у Хайдеггера есть аналогичная идея: сам факт «бытия в мире» уже вызывает чувство страха(3)). В принципе, «человек децентрализованный» всегда живет в климате «беспокойного присутствия», но большинство людей притупляют или обманывают экзистенциальный страх с помощью своих банальных наркотиков - любви, денег, честолюбия. Для тех, кого Лавкрафт удостаивает своим вниманием, подобной панацеи не существует: иррациональное «ло» парализует всякий натуральный интерес и превращает их в жертвы магического континуума или в фанатических исследователей аутсайда. Поначалу они еще считают себя пионерами познания, открывателями новых горизонтов, но постепенно эта утешительная мысль рассеивается: слишком уж ощутимо становится влияние чьей-то враждебной воли, которая медленно и верно делает из властителя эксперимента материал для другого эксперимента. Сомнение в существовании собственного «я» не дает им возможности персонифицировать враждебную волю -- они чувствуют себя во власти смутных сил, энергий, магнитных полей, суггестии аутсайда. Иногда им удается узнать имя могущественного инициатора, но через некоторое время его конкретизация снова распадается в безличных энергетических модификациях. И сознание истощается, изощряясь в изобретении решений бесчисленных и фантомальных: «Во тьме, возможно, таятся разумные сущности и, возможно, таятся сущности вне пределов всякого разумения. Это не ведьмы или колдуны, не призраки или гоблинсы, когда-то пугавшие примитивную цивилизацию, но сущности бесконечно более могущественные». Втянутые в игру неведомых трансформаций, признающие «хаос» последним словом человеческой мудрости, герои Лавкрафта сходят с ума, гибнут в подземных и надзвездных лабиринтах. Распоротые острыми слоями гиперпространства, заброшенные в сновидения монстров, вырванные из собственного тела зубами гоулов, запутанные в мохнатых, липких, желеобразных лесах полиморфных биоманифестаций, они грезят о роскошном небытии атеистов, ибо знают, что их собственная смерть не сулит им ничего, кроме очередного кошмара. Конец текста всегда фиктивен, ибо авантюра героя не прерывается никогда. Гибель Херберта Уэста — лишь финал карьеры талантливого медика и начало новой жизни в качестве пациента среди оживленных им трупов («Херберт Уэст, оживляющий мертвых»). И когда доктор Жан-Франсуа Шарьер после гениальных своих опытов с вытяжками из спинного мозга крокодилов превратился, так сказать, в антропоидно-рептилиевый этюд творения («...короткий чешуйчатый хвост, дерзко торчащий из основания позвоночника, уродливо удлиненную крокодилью челюсть, где все еще произрастал клок волос, напоминающий козлиную бородку...»), читатель может быть спокоен: главные метаморфозы гения еще впереди (в одном из рассказов). Необъятный звездный космос - только химера телескопа, материк — только плавучий островок, человек—только «thing»...

Теории Лавкрафта, набросанные в статьях и обширной корреспонденции, не составляют сколько-нибудь законченной системы - он, разумеется, чувствовал, что его прихотливое и парадоксальное мышление никогда не примирится с теоретическим схематизмом. Лишь в свободном художественном тексте, могли, не особенно стесняя друг друга, соединиться несколько составляющих единого Лавкрафта персон: великолепный научный эрудит, замечательный рассказчик, механистический материалист, поэт, мифотворец.

Лавкрафт никогда не верил в оккультные феномены, точнее говоря, в «оккультность» феноменов, и философские постулаты оккультизма были ему полностью чужды. Иерархия инфернальная, земная и небесная, конфронтация бога и дьявола, трансцендентный выход за пределы видимого мира, посвящение, обретение неслыханных способностей и возможностей - все это, по его мнению, только наивные антропоцентрические грезы. Да и как иначе мог рассуждать человек, для которого «всякая религия — только детское и нелепое восхваление вечного томительного зова в беспредельной и ультимативной пустоте». Если нет всеобщей органической идеи, связующей все сущее, стало быть, можно рассуждать в лучшем случае о связях локальных -- вспыхивающих и затухающих. Если нет всеобщей органической идеи, значит, любая композиция возникает стохастически и ее компоненты связаны меж собой неожиданно и насильственно. Предположение о наличии постоянного центра, о свободном соединении компонентов ведет к бесчисленным метафизическим нонсенсам, к религии и мистицизму.

Каковы же более серьезные доводы против религиозного миропонимания, кроме того, что это суть «детская игра»? Они совершенно понятны из вышеизложенного. Остается только добавить, что Лавкрафта особенно не устраивал тезис Фомы Аквинского о «модусе непричастности» человека ко всему окружающему. Модус непричастности санкционировал теорию микрокосма, утверждающую возможность самостоятельного развития человека независимо от космических тенденции. Лавкрафт весьма интересовался гипотезами о структуре микрокосма, поскольку эти гипотезы относятся также к ситуации человека в сфере потустороннего. Мы позволим себе чуть-чуть задержаться на данной проблеме. Прежде всего, человек не являет собой микрокосм, а лишь его зародыш, погибающий, как правило, без тайной божественной помощи, которая тоже недостаточна -- необходима напряженная внутренняя работа. Структура микрокосма такова: тело славы, свободный звездный двойник (астральное тело), квинтэссенциальный андрогин, лунарий (тело сновидений), физическое тело, пассивное тело (тело смерти). Эту схему дал Джанбатиста делла Порта. Лавкрафт вполне мог ее знать, поскольку имя итальянского мистического философа несколько раз встречается в его текстах. (Парацельс, Беме и Гихтель предлагают иные, но не принципиально отличные варианты.) Несмотря на распространенное мнение, микрокосм ни в коем случае не «зеркальное повторение макрокосма», а система, тотально враждебная вселенной, доступной восприятию. Но в данном случае нас интересует интерпретация Лавкрафта. Как выдающийся пропагандист «сверхъестественного присутствия», он очень и очень недурно знал мистическую традицию - по крайней мере он поместил в библиотеку университета Мискатоник чрезвычайно редкие книги на эту тему (чего стоит один «путеводитель в страну мертвых» - «Necronomicon» сумасшедшего араба Абдулы Алхазреда). Так вот, в произведениях Лавкрафта часто встречается художественный комментарий к каждому компоненту микрокосма, но ни разу не сделана попытка осмысления системы в целом. Понятно почему: внутреннее солнце, зажженное божественной любовью и оживляющее микрокосм, свободный двойник, побеждающий смерть «пассивного тела» холодом «звездной росы», - все это грезы мистического оптимизма. Мысль о возможном существовании органического единства, независимого от внешних воздействий, изначально абсурдна. Взаимосвязь компонентов, ущербная сама по себе, есть результат стихийной космической комбинаторики. Таков один из главных постулатов черной магии. Конечно же, Лавкрафт не мог не отметить капитального факта: идеология современной науки слишком во многом сходна с принципами этого древнего контртрадиционного знания, и здесь нет случайного совпадения. И дело даже не только в том, что у Роджера Бэкона и Альберта Магнуса можно найти вполне «современные» пассажи касательно разнообразия дьяволических энергий, заключенных в недрах лишенной эйдоса материи. И дело не в том, что черная магия отрицает бытие божие и в лучшем случае соглашается констатировать «фанес» -- атмосферу божественного вероятия. Главное заключается в следующем: «дьявол» (или злой архонт, или космократор) есть принцип бесконечной делимости и бесконечной трансформации. И еще: дьявол не обладает абсолютной креативной возможностью -- он оператор, а не творец, он может создать нечто новое только из обломков старого. Поэтому «новое» -- только новый способ соединения элементов в более или менее децентрализованную конструкцию, основные признаки которой транзитность и преходящесть. Как заметил один немецкий философ, современник Лавкрафта, по поводу сходства науки и черной магии: «Тонкая наблюдательность и хорошие аналитические способности необходимы в обеих этих областях. И, вероятно, черную магию и позитивистскую науку объединяет единая концепция: и там, и здесь вечное приносится в жертву преходящему»(4). Если этот мир никогда не был озарен божественным присутствием или потерял таковое -- а тому подтверждений более чем достаточно, -- нам решительно нечего возразить Лавкрафту.



2001

Примечания

1 Цит. по: Kirkinen H. Les origines de la conception moderne de l’homme-machine. 1960, h. 100.

2 Fludd R. Philosofia mosaica, 1638, p. 11

3 Sein und Zeit, § 40.

4 Joel К. Der Urspruns der Naturphilosofie aus dem Geiste der Mistik, 1926, S. 210
http://golovinfond.ru/content/lavkraft- ... l-autsayda
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение Iss » Вт янв 23, 2018 16:29

Из книги Лайона Спрэга Де Кампа: «Лавкрафт: Биография»

«Результатом увлечения нехристианскими традициями стало скептическое отношение Лавкрафта к вере своих отцов. Еще до того, как ему исполнилось пять лет, маленький Лавкрафт заявил, что он больше не верит в Санта-Клауса. Дальнейшие размышления привели его к выводу, что доводы в пользу существования Бога имеют те же слабые места, что и доводы в пользу существования Санта-Клауса.

В пять лет Лавкрафта зачислили в детский класс воскресной школы почтенного Первого баптистского молитвенного дома на Колледж-Хилл. Результаты были отнюдь не те, что ожидали взрослые. Когда детям рассказывали о христианских мучениках, отданных на съедение львам, Лавкрафт к ужасу всего класса радостно взял сторону львов. Он писал: «Нелепость мифов, в которые меня, призывали поверить, и мрачная унылость всей веры в сравнении с восточным великолепием магометанства определенно сделали меня скептиком и послужили причиной того, что я стал задавать такие опасные вопросы, что мне позволили прекратить посещения. Ни один ответ по-матерински добросердечной наставницы на все те сомнения, которые я честно и доходчиво выражал, не показался мне убедительным, и я быстро стал меченой „особой“ из-за своего дотошного иконоборчества».

Снова оказавшись дома среди любимых книг, юный язычник, уже шести лет, погрузился в античную мифологию: «Всегда жадный до легенд, я случайно наткнулся на „Книгу чудес“ и „Тэнглвудские сказки“ Готорна и пришел в восторг от греческих мифов, даже в онемеченной форме. Затем мое внимание привлекла маленькая книжечка из личной библиотеки моей старшей тети — история об Одиссее, изданная в „Получасовых сериях Гарпера“. Она держала меня в напряжении с первой же главы, и к тому времени, когда я дочитал до конца, я уже навеки был греко-римлянином. Мое арабское имя и все остальное тотчас исчезли, ибо волшебство шелков и красок потускнело перед чудесами храмовых рощ, лугов, в сумерки наполнявшихся фавнами, и манящего голубого Средиземного моря, которое загадочно несло свои волны от Эллады до удивительных и незабываемых земель, где жили лотофаги и лестригоны, где Эол владел ветрами, а Цирцея обращала в свиней, и где на пастбищах острова Тринакрия бродили быки лучезарного Гелиоса. Как можно скорее я раздобыл иллюстрированное издание „Эпохи мифов“ Буллфинча и целиком отдался чтению текста, чарующе сохранившего истинный дух эллинизма, и созерцанию рисунков, великолепных композиций и полутонов традиционных античных статуй и изображений античных предметов. Скоро я был уже неплохо знаком с основными греческими мифами и стал постоянным посетителем музеев классического искусства Провиденса и Бостона. Я начал коллекционировать маленькие гипсовые слепки греческих шедевров и выучил греческий алфавит и основы латыни. Я взял псевдоним „Луций Валерий Мессала“ — латинский, а не греческий, поскольку Рим пленил меня совершенно. Мой дед много повидал, путешествуя по Италии, и доставлял мне огромное наслаждение своими долгими рассказами о ее красотах и памятниках древнего величия. Я рассказываю так подробно об этой эстетической наклонности только для того, чтобы подвести к ее философскому результату — моей последней вспышке религиозного верования. В возрасте примерно семи или восьми лет я был истинным язычником, столь опьяненным красотой Греции, что приобрел почти искреннюю веру в старых богов и природных духов. Я в буквальном смысле воздвиг алтари Пану, Аполлону и Афине и высматривал дриад и сатиров в сумеречных лесах и полях. Раз я твердо поверил, что узрел неких лесных созданий, танцевавших под осенним дубом, — что-то вроде „религиозного опыта“, в некотором смысле такого же истинного, что и субъективный экстаз христианина. Если христианин скажет мне, что ему довелось почувствовать реальность своего Иисуса или Иеговы, я могу ответить, что видел Пана на копытах и сестер гесперийской Фаэтусы».

Какое-то время юный Лавкрафт воображал, что у него вытягиваются уши, а изо лба растут рога. Он огорчился, что его ступни не превратились в копыта, как он того хотел. Когда он впервые прочитал о Риме, его охватило чувство личного родства, и когда бы он ни думал о древнем мире, он всегда представлял себя римлянином.»

Изображение

"Античные стихи" Лавкрафта:

Ода Селене (Диане)

Бессмертная Луна в своём неоскверненном блеске,
Сияние своё ты подари, святая дочь Латоны.
Лучи из серебра откроют грязь, порока всплески,
И горечь Правды окружат иллюзии кордоны.

А город беспокойный в этом свете мягком
Такой убогий, когда царит твой брат палящий,
Замолкнув, бросит все свои порядки
И засияет ярко, став мечтою настоящей.

А в мире этом с его заботами и болью,
Скрипят заводы, дым изрыгая мерзкий.
Но твой, Селена, свет, он падает с любовью,
И мы мечтаем, словно пастух халдейский.

Диана, услышь моё желание простое:
Доставь меня ты к счастью моему,
Перенеси меня сквозь море Временное,
И пусть мой дух пребудет в прошлом наяву.

К старой языческой религии

Олимпийские боги! Как я могу вас покинуть
И принять веру христову навеки?
Могу ли божеств, мне известных, отринуть,
Променяв на распятого человека?

Как при всей слабости надеяться мне
На одинокого бога, он один победит?
Неужто Юпитера помощь ниже в цене,
Разве не снимет он боль и не ободрит?

Нет разве дриад в лесистых горах,
На которые я опустошённо глядел?
И нет нереид в этой пене в морях
Или наяд в той хрустальной воде?

Новая вера пришла и старую гонит.
Имя Христа произносит хор голосов.
Но моя душа в одиночестве стонет
И в последний раз молит старых богов.

На руинах Рима

Как ты можешь лежать, о Рим, под тевтонскими ногами,
Твои люди в рабстве и подчиняются своим завоевателям,
Почему ты исчез, о город, чей народ диктовал остальным закон,
Пред чьими консулами склонялись и Восток, и Запад,
Незнающий поражений и наносящий их всем своим врагам?

Ты мёртв, и тебе на замену пришли эти отбросы!
Ты мёртв, о народ, давший нам эту империю!
Рим, ты рухнул вместе со своим могуществом,
А мы, итальянцы, владеем тем, что не смогли бы создать.

К Пану

Однажды я в долу лесном,
У неглубокого ручья,
Был развлечён своим же сном,
Когда уснул там я.

Всколыхнулась вдруг вода,
И вылез козлочеловек:
Росла на шее борода,
Копытами топтал он брег.

И вдруг он благостно играть,
На флейтах тростниковых стал.
На всё мне было наплевать,
Я Пана в существе узнал.

Сатиры, нимфы — все вокруг,
Собрал их этот сладкий звук.

Было больно просыпаться —
Вновь я прибыл в мир людской.
Но я б хотел не возвращаться
И слушать Пана день-деньской.
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
dazarat
Иерарх
Сообщения: 3646
Зарегистрирован: Вс окт 21, 2007 00:56

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение dazarat » Вт янв 23, 2018 16:50

Оккультист к отцу пришел
И спросил привычно:
-Ктулху- пнглуи? Хорошо?
- Фхтагн, сынок! Отлично!
У меня секретов нет,
Слушайте, детишки,
Что безумный Аль-Хазред
Помещает в книжке!..
Кто учёный, знает тот,
Что во тьме бормочет
Жуткий ужас Азатот -
Кушать очень хочет.
Йог-Сотот- и ключ и дверь,
Формой непонятен.
Если вызвать зря- поверь:
Очень неприятен!
Мёртвый Ктулху спит на дне,
В Р’лайхе под волнами.
Знай, сынок, он и во сне
Вечно будет с нами!
Тсаттхогуа-кровожад
Щёлкает клешнями.
Жертву ждёт, с Юггота гад,
Исходя слюнями.
Йа! Шаб-Ниггурат! Гляди,
Вон Тысячелетний
С Легионом Молодых!…
Впрочем, это бредни.
Если надоело жить
То попробуй часто,
Громко, быстро говорить:
«Хастур, Хастур, Хастур!»
Правду знаешь ты теперь,
Отрицать нелепо.
Ты уж на слово поверь
Мне, Ньярлатотепу.(с)
Частная вера такая же глупость, как частное солнце или частная луна. Воззрение на мир формируется не для того, чтобы "нравиться" человеку, но чтобы соответствовать миру.

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение Iss » Вт янв 23, 2018 21:11

.
Вложения
tumblr_n8tj67Tuns1rtj3g0o1_1280.jpg
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
LoKinder
Близкий к Тьме
Сообщения: 1604
Зарегистрирован: Вт янв 29, 2008 08:40

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение LoKinder » Чт янв 25, 2018 23:11

Мне кажется - литература самоубилась и устарела. При слове Лавкрафт - у меня автоматически возникает Хармс как черт из табакерки. Тауматургия вечна, литература - частный момент себя изживший. Блогеры уже умудрились сказать больше. Постмодерн. типа. Пипец типа. Старой цивилизации больше нет. Литература превратилась в мусор.
Увы. Она уже не способна учить или наставлять, как ранее... оно способна быть только "препаратом под микроскопом" - разложившимся трупиком, все еще представляющим научную ценность, но очень узкую по сути. Для особых гурманов.
Она чем-то уже сильно вытеснена...
По ошибке проглотил мелок от тараканов. Такая тишина в голове.... наверно рисуют...

Аватара пользователя
LoKinder
Близкий к Тьме
Сообщения: 1604
Зарегистрирован: Вт янв 29, 2008 08:40

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение LoKinder » Чт янв 25, 2018 23:14

Как насчет - ютуб против литературы? А? Котики против Достоевского?
По ошибке проглотил мелок от тараканов. Такая тишина в голове.... наверно рисуют...

Аватара пользователя
Iss
Иерарх
Сообщения: 6773
Зарегистрирован: Пн ноя 12, 2007 19:10
Пол: Мужской

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение Iss » Чт мар 22, 2018 18:18

ОТКУДА ПРИШЕЛ КТУЛХУ?

Среди всех чудовищ, богов и демонов, созданных фантазией Говарда Филлипса Лавкрафта, Ктулху занимает особое место. Именно рассказ «Зов Ктулху» принято считать первым кирпичиком уникальной авторской мифологии, вдохновившей как самого Лавкрафта, так и многочисленных последователей. Сейчас «Мифы Ктулху» можно признать настоящим явлением, ставшим основой для множества литературных произведений, фильмов, компьютерных игр, философских эссе и оккультных концепций. Мало кто из писателей может похвастаться тем, что создал столь «живучую» мифологию.
Изображение

Хотя пантеон Великих Древних в настоящее время неимоверно разросся, центральной его фигурой без сомнения остается Ктулху. Внеземное, неизмеримо могущественное и столь же «злое» чудовище, спящее в затонувшем городе, но даже из пучины поддерживающее связь со своими поклонниками и насылающее безумие на все человечество. Большинство Великих Древних с тех пор представлялись примерно схожими: нечто «огромное, бесформенное, слизистое», иногда с крыльями, в большинстве случаев — с щупальцами, столь же могущественное, сколь и чуждое человечеству, находящееся вне моральных норм, которые обычно люди приписывают богам и демонам.

Могло ли подобное божество, равно как и весь лавкрафтовский пантеон, быть созданным исключительно фантазией одного человека, пусть даже и такого, как Говард наш Филлипс? При всем уважении к Мэтру, в этом есть сомнения.

Истоки вдохновения Лавкрафта обычно ищут в литературных образах. Так, автор одной из наиболее подробных биографий Лавкрафта, Сунанд Джоши, в качестве оных называет рассказ Ги де Мопассана «Орля» и роман Абрахама Меррита «Лунная заводь», а также теософские труды. Другие вспоминают стихотворение Теннисона «Кракен», повествующее об огромном чудовище, дремлющем в морской пучине, чтобы проснуться перед концом света. Влияние этих, как и ряда других, образов на творчество Лавкрафта вполне вероятно — однако недостаточно, чтобы создать столь богатую и целостную мифологию. Вспомним Толкиена — британский профессор, человек энциклопедических познаний, при создании своего мира опирался на мощнейший пласт германской и кельтской мифологии, дополненной к тому же христианским мировоззрением автора. Мог ли Лавкрафт, также человек широчайшей эрудиции, опираться на какие-то мифологические образы? Попробуем разобраться в этом вопросе.

Начнем с региона, в котором сам Лавкрафт располагает местопребывание Р’льеха и спящего в нем Ктулху — с Океании. Напомним, что баркас, на котором моряк Йохансен натыкается на поднявшийся из пучины древний город, вышел из Окленда в Новой Зеландии, а корабль «культистов» «Бдительная», как упоминается в рассказе, «курсировал между островами Тихого океана». Есть ли в мифах здешних народов что-то, похожее на Великого Ктулху? Возможно, что и есть!

Среди всех народов Океании самыми развитыми мифологическими представлениями обладали полинезийцы с их достаточно сложным пантеоном богов. Среди них был Каналоа (Тангароа, Таароа, Тагалоа) — один из четырех главных богов полинезийской мифологии наряду с Тане (Кане), Ронго (Лоно) и Ку (Ту). Под разными именами эти боги были известны всей Полинезии, однако их значимость в общей картине мироздания могла варьироваться от острова к острову. Тангароа, например, представлялся то как верховный бог, творец Вселенной, то как «темный двойник» благого небесного божества, местный «дьявол». Именно таким он изображен в гавайской мифологии, где известен под именем Каналоа, противника небесного бога Кане. Впрочем, оба эти бога не только соперники, но и соработники в деле творения — сюжет хорошо известный многим народам Евразии, где мир создается совместно «добрым» и «злым» богами. Кане создает каноэ, но Каналоа заставляет его плавать; Кане создает человека, а Каналоа — всех ядовитых и попросту неприятных тварей. В частности, он считается прародителем кальмаров, почитавшихся существами демоническими, да и сам представляется в виде некоего головоногого. Одно из имен Каналоа — «Каа-хe'e-хaунa-Вeлa» или «Зловонный Кальмар».
Изображение

Здесь мы уже вплотную подходим к образу Ктулху — огромного чудовища с головой спрута. И то, что Кальмар-Каналоа именуется «зловонным», тоже, что называется, «в тему». Разве сам Лавкрафт уже в другом своем произведении «Ужас Данвича» не пишет о Великих Древних (к которым относится и Ктулху) «лишь по зловонию Их узнаешь ты их»? Впрочем, и в «Зове Ктулху» вскрытие могилы чудовищного бога ознаменовалось «невыносимым смрадом», а позже, когда моряк Йохансен нанес чудовищу удар бушпритом, разлилось «зловоние тысячи разверстых могил».

В глубинах Тихого океана Лавкрафт расположил могилу и еще одного чудовищного божества, описанного им в соавторском рассказе с Хейзел Хилд «Вне времени». В древнем склепе, затонувшем в морских глубинах, скрывается чудовище под именем Гхатанотхоа, столь ужасное, что одним своим видом способно обращать в камень. Разумеется, щупальца и прочие лавкрафтовские прелести в описании данного монстра присутствуют. Само имя Гхатантохоа созвучно с именем Каналоа или Тангароа — не потому ли, что при создании обоих литературных образов Лавкрафт руководствовался одним и тем же мифологическим первоисточником?

Интересная деталь: Лавкрафт мимоходом упоминает, что культ Гхатанотхоа влился в полинезийскую мистическую доктрину «Ареои». Это реально существующий культ плодородия, практиковавшийся на островах Французской Полинезии, включавший ритуальные убийства и ритуальные же оргии. Один из вариантов происхождения этого культа связывает его как раз с Тагароа или с его сыном Оро, богом войны. Поэтому можно сделать вывод, что некоторое представление о полинезийских культах у Лавкрафта имелось и данное представление могло вдохновить его на создание образа Ктулху.

Автор фэнтези и один из продолжателей Лавкрафта Лин Картер назвал Гхатанотхоа «сыном Ктулху». А у Тангароа есть сыновья и помимо Оро. Один из них — Тинирау, хозяин рыб и морских зверей. Его атрибуты — двутелость, соединение в облике сразу двух природ — человечьей и рыбьей. Его вестниками служат акулы, и каждая рыба может считаться его супругой. Тинирау молятся, чтобы он послал хороший улов. Здесь уже прослеживается связь с иными персонажами Лавкрафта — Глубоководными, что имеют полурыбью, получеловечью внешность и способны смешиваться с людьми. Они же могут дарить тем, кто им поклоняется, множество рыб. В повести «Тени над Иннсмутом» упоминается остров Понапе в Океании, откуда и привел Глубоководных в Новую Англию капитан Оубед Марш. Между прочим, неподалеку, на островах Меланезии, тоже существовали легенды о неких полулюдях-полурыбах.


Неизвестно, был ли Лавкрафт знаком именно с гавайской мифологией, но при его широчайших познаниях и множестве прочитанных книг, не было бы ничего удивительного в том, что сведения о Каналоа все же донеслись до писателя, а остальное додумала его богатая фантазия.

В полинезийских легендах хватало и иных огромных спрутообразных существ, а культ Тангароа имеет ряд интересных для рассматриваемой темы аспектов. Даже гимн Тиирау-Тангалоа в исполнении жрецов с острова Таити звучит необычайно зловеще, заставляя представлять культистов из Иннсмута:

От Поглотителя, от Повелителя Океана

Поднимается туча сюда.

В ночных тенях

Поднимается туча…

Для солнца, встающего из океана,

Для солнца, от Поглотителя, поднимающегося сюда.


Еще один возможный источник вдохновения Лавкрафта — культ вуду, а также связанные с ним обряды и божества. Чуть ли не самый жуткий момент в «Зове Ктулху» — это ритуал в честь Ктулху в луизианских болотах. Это поклонение Лавкрафт прямо именует «вуду культом», явно намекая этим на множество пугающих слухов, что ходили в то время о негритянских богах и их почитателях. В реальном вудуизме довольно сложно найти божество даже отдаленно напоминающее Ктулху, но в данном случае этого и не требуется — вуду вдохновило писателя на создание не божества, но его культистов. Лавкрафт, типичный сын старой Америки, убежденный в расовой неполноценности чернокожих, всегда был склонен демонизировать их — что перенес и в иные из рассказов. Как пишет Мишель Уэльбек в книге «Лавкрафт: против человечества, против прогресса»:

«Что до истязателей, прислужников безыменных культов, то это почти всегда метисы, мулаты, полукровки “самого низкого пошиба”…Христу, как новому Адаму, пришедшему возродить человечество любовью, Лавкрафт противополагает “негра”, пришедшего возродить человечество скотством и пороком. Ибо день Великого Ктулху близок. Эру его пришествия будет легко распознать: “В этот час люди станут подобными Ветхим: свободными, дикими, по ту сторону добра и зла, отбросив всякий моральный закон, истребляя друг друга с громкими криками в течение веселых разгулов. Освобожденные Ветхие научат их новым способам кричать, убивать, пировать; и вся земля зардеет последней бойней разнузданного экстаза. Тем временем подобающими обрядами культ должен поддерживать живую память о тех прежде бывших нравах и прорекать их возврат”. Этот текст есть не что иное, как исключительно сильный парафраз апостола Павла.
Мы подступаемся здесь к самому нутру расизма у Лавкрафта, который сам себя предназначил в жертвы и который выбрал своих палачей. Он не питает никаких сомнений на сей предмет: “тонко чувствующие человеческие существа” будут побеждены “сальными шимпанзе” (так Лавкрафт называет чернокожих, когда оправдывает запрет на совмещение пляжей для черных и белых); их будут перемалывать, истязать и пожирать; их тела будут рвать на части в гнусных обрядах, под неотвязные звуки исступленных барабанов
».

Изображение

Омерзительный до гротеска ритуал, где человеческие жертвы приносятся под шелест крыльев неведомых дьяволов из глубин черного леса, под пристальным взором неведомой твари с щупальцами — квинтэссенция отношения Лавкрафта к чернокожим вообще и вудуизму в частности. Впрочем, о последнем и без того ходили жуткие слухи, особенно распространенные на американском Юге. Процитированный ниже газетный отрывок, описывающий якобы вудуистский обряд, была бы вполне достоин пера Лавкрафта, если бы не его явный сексуальный подтекст:

«По мере того, как ритм там-тамов и банджо ускоряется, обычно благопристойное поведение негров сменяется разнузданной вакханалией. Их поступь и все извивы тел исполнены первобытной мощи, неведомой тем, кто вращается лишь в приличном обществе. Женщины сдирают с себя одежду и возвращаются к неистовому празднеству уже нагими, вопя вместе с остальными… Нагая белая девушка, что выполняет обязанности жрицы вуду, доведена до исступления заклинаниями и танцами, последовавшими за жертвоприношением черной и белой курицы. Змея, обученная своей роли, движется в такт музыке, обвивая члены девицы, а верующие стоят вокруг или пляшут, наблюдая за извивами змеи. Наконец, когда бедная девушка упала, корчась в эпилептическом припадке, наблюдатель в ужасе бежал прочь».

Эта статья из «Нью-Йорк Таймс» (1894 год) рассказывает о церемонии, проводившейся в городе Мобил, штат Алабама. Подобных историй хватало на Юге, в особенности в Луизиане, в Новом Орлеане, с его «королевами вуду» и причудливым франко-негритянским фольклором. Хотя Лавкрафт посетил южные штаты уже после написания «Зова Ктулху», тем не менее, историю Юга он знал и раньше, восхищался «рыцарями» Ку-клукс-клана и всецело одобрял заведенные в южных штатах расовые порядки. Вполне возможно, что вудуистские мотивы в «Зове Ктулху» обязаны своим появлением статье вроде процитированной выше.

Вероятно, впечатления от поездки на Юг вдохновляли Лавкрафта и при написании рассказа «Локон Медузы» (в соавторстве с Зелией Бишоп). Кстати, написан он был в Ричмонде, бывшей столице Конфедерации Южных Штатов. В этом рассказе африканские корни культа Ктулху проступают более отчетливо, так же как и лучше прослеживаются привязки к конкретным вудуистским верованиям. Антураж заброшенного поместья старого Юга, таинственная и зловещая красавица Марселина Бертран с волосами, подобными змеям (отголосок мистерий Дамбаллы, вудуистского бога-змея?), старая зулусская колдунья Софонизба, чуть ли не молящаяся на таинственную хозяйку, которая, как отмечает Лавкрафт в самом последнем предложении, «была, хоть и в обманчиво незначительной степени… негритянкой». Волосы Марселины после ее смерти таинственным образом превращаются в огромную змею, сохраняющую мистическую связь со своей гниющей в могиле хозяйкой — отсылки одновременно и к культу Дамбаллы, и к «живым мертвецам», на легенды о которых так богат вудуизм. Ну а финальный крик старой колдуньи еще больше утверждает нас в мысли, что истоки культа Ктулху находятся на Черном Континенте:

«Иэ! Иэ! Шуб‑Ниггурат! Йа Р'Лайх! Н'гаги н'булу бвана н'лоло! Йа, йо, бедная Мисси Танит, бедная Мисси Изида! Марсе Клулу, появись из воды и забери свое дитя — она умерла! Она умерла! У волос больше нет никакой хозяйки, Марсе Клулу. Старая Софи, она знает! Старая Софи, она получила черный камень из Большого Зимбабве в старой Африке! Старая Софи, она танцевала в лунном свете вокруг камня-крокодила до того, как Н'бангус поймал ее и продал на корабль, перевозящий людей! Нет больше Танит! Нет больше Изиды! Нет больше женщины‑ведьмы, которая бы хранила огонь горящим в большом каменном месте! Йа, йо! Н'гаги н'булу бвана н'лоло! Иэ! Шуб‑Ниггурат! Она умерла! Старая Софи знает!»

Изображение

Все эти примеры, казалось бы, подтверждают мнение авторов вроде Джоши или Уэльбека, акцентирующих особое внимание на «расизме» и «снобизме» Лавкрафта, его подчеркнутой боязни «низших рас» и «полукровок», ставших прототипами лавкрафтовских чудовищ. Однако есть и еще один мифологический пласт, также, возможно, оказавший влияние на создание «Мифов Ктулху». Пласт особенно близкий Лавкрафту, потому что он теснейшим образом связан с его «малой родиной» — Новой Англией и некоторыми близлежащими штатами. Это регион, в истории которого было самое дремучее мракобесие, вплоть до сожжения ведьм; где прижились и укрепились предрассудки, привезенные колонистами из старушки Европы. Лучше всего настроения, из которых вырастал ведьмовской фольклор британских колоний, описал сам Лавкрафт:

«Фанатичные приверженцы верований, сделавших их изгоями среди себе подобных, чьи предки в поисках свободы селились на безлюдье. Здесь они процветали вне тех ограничений, что сковывали их сограждан, но сами при этом оказывались в постыдном рабстве у мрачных порождений собственной фантазии. В отрыве от цивилизации и просвещения все душевные силы этих пуритан устремлялись в совершенно неизведанные русла, а болезненная склонность к самоограничению и жестокая борьба за выживание среди окружавшей их дикой природы развили в них самые мрачные и загадочные черты характера, ведущие свое происхождение из доисторических глубин холодной северной родины их предков. Практичные по натуре и строгие по воззрениям, они не умели красиво грешить, а когда грешили — ибо человеку свойственно ошибаться — то более всего на свете заботились о том, чтобы тайное не сделалось явным, и потому постепенно теряли всякое чувство меры в том, что им приходилось скрывать».

«Картинка в старой книге»

«Огромные пространства мрачных девственных лесов, вечно сумеречных, в которых могла водиться любая нечисть; орды меднокожих индейцев, чей странный мрачный вид и жестокие обычаи прямо указывали на их дьявольское происхождение; свобода, данная под влиянием пуританской теократии, в отношении строгого и мстительного Бога кальвинистов и адского соперника этого Бога, о котором очень много говорилось каждое воскресенье; мрачная сфокусированность на своем внутреннем мире из-за лесного образа жизни людей, лишенных нормальных развлечений и увеселений, измученных требованиями постоянного религиозного самопознания, обреченных на неестественные эмоциональные репрессии, да еще вынужденных вести постоянную жестокую борьбу за выживание — все это неизбежно порождало обстановку, в которой не только по уголкам шептались о черных делах ведьм и рассказы о колдовстве и невероятных ужасах передавались из уст в уста много позже жутких дней салемского кошмара».

«Сверхъестественный ужас в литературе»

Английский, шотландский, немецкий, ирландский фольклор 18-19 веков переполняли причудливые существа, способные соперничать с самыми жуткими персонажами полинезийских или африканских легенд. Лондонские тошеры верили в «крысиную королеву», обитающую в канализации, жители Линкольшира в болотного духа Тидди Мана с белой бородой и оленьими рогами, на Оркнейских островах появлялось морское чудовище Накилеви, лишенный кожи одноглазый «кентавр» с плавниками вместо копыт и огромной китовой пастью, а в реках Уэльса обитал Водяной Попрыгун, зловредный дух, напоминающий огромную жабу с крыльями и хвостом вместо лап. Народная фантазия породила и более причудливых существ, порой подозрительно напоминающих «бесформенных» и «ужасных» шогготов из фантазий Лавкрафта. Таковы, например, чудовище Без Костей из Соммерсета или медузообразное шетлендское Оно. Легенды же о шабашах ведьм, о «подкидышах», о Малом Народе в тех или иных вариациях имелись чуть ли не во всей Западной Европе. Многие эти суеверия проникли и за океан: поверья о письмах крысам, водяных Мэна, чудовище Кровавые кости, которым пугали детей, или Джерсийском Дьяволе. Часть этих существ могла возникнуть под влиянием индейских легенд, как Вендиго, великан-людоед, но многие твари имели вполне европейское происхождение. Лавкрафт, как человек, досконально знавший историю британских колоний в Америке, с его живейшим интересом к родному штату не мог не знать хотя бы некоторых из этих суеверий — и иные из них угадываются в рассказах — «Фотомодель Пикмана», «Затаившийся ужас», «Крысы в стенах», «Неименуемое» и даже «Тени над Иннсмутом». Лавкрафт вполне мог знать и легенду о Снэлгейстере — неведомом крылатом существе, обитающем возле Голубого хребта в штате Мэриленд. Рассказы о нем появились в среде немецких иммигрантов. «Шнелле Гейст», то есть «быстрый дух», описывается как нечто среднее между птицей и драконом с металлическим клювом, с острыми как бритва зубами, а порой и с подобными осьминогу щупальцами. Вспомним опять-таки «Зов Ктулху»:

«Если я скажу, что в моем воображении, тоже отличающимся экстравагантностью, возникли одновременно образы осьминога, дракона и карикатуры на человека, то, думается, я смогу передать дух изображенного существа. Мясистая голова, снабженная щупальцами, венчала нелепое чешуйчатое тело с недоразвитыми крыльями; причем именно общий контур этой фигуры делал ее столь пугающе ужасной».

Снэлгейстер налетает молча с неба и уносит свои жертвы. Самые ранние истории утверждают, что этот монстр высасывает кровь. Семиконечные звезды, которые, по общему мнению, держали Снэллгейстера в страхе, местные знахари рисовали на амбарах. Подобные же символы часто встречаются в произведениях и Лавкрафта, и его последователей.

Изображение

Нельзя утверждать, что какое-то из упомянутых выше божеств или чудовищ стало конкретным прототипом Ктулху, но очевидно, что все эти мрачные легенды, слухи и суеверия оказали немалое влияние на творчество Лавкрафта. Американская культура и американский фольклор гораздо более многообразны, чем принято считать в России, а смешение различных традиций способно порождать причудливые, порой пугающие образы. Лавкрафт, с его широчайшей эрудицией и глубокой любовью к родной Новой Англии, плоть от плоти которой он был, гениально уловил все эти «глубины сатанинские» американской культуры, воплотив их в образе «пришедших со звезд» чудовищ, оказавшись одновременно их творцом и невольным пророком. Из топких луизианских болот, из густых лесов и пещер Аппалачей и бездонных глубин Океании вышел Великий Ктулху, чтобы с тех пор начать победоносное шествие по всему миру.

автор: Андрей Каминский

http://darkermagazine.ru/page/otkuda-prishel-ktulhu
Среди могил унылых и безвестных
Я принесу чудовищный оброк
Тебе, о страх земной, подземный рок
И бич небесный!

Аватара пользователя
LoKinder
Близкий к Тьме
Сообщения: 1604
Зарегистрирован: Вт янв 29, 2008 08:40

Re: Творчество Г.Ф. Лавкрафта

Сообщение LoKinder » Чт апр 05, 2018 03:22

phpBB [video]
По ошибке проглотил мелок от тараканов. Такая тишина в голове.... наверно рисуют...

Ответить

Вернуться в «Литература»